Щенок - Крис Ножи

— …ну и вот короче, — Турсын зажимает зажигалку в ладонях между колен, глаза бегают, — этот долбоеб на поезд сел, его, ясен пень, взяли. А я двинулся — там от Петухово, ну ебать, километров десять…

Даня слушает про густой, молочный туман на мокрой от росы траве, про розовую полосу неба вдалеке — ночью точно возьмут, ночью пограничники шмонают хорошо, утром вроде расслабленнее; слушает про дрожь до самых костей от холода. Слушает и думает о гудках в черном слайдере Антона. Ей звонишь или нет? Да даже если Дане — я лично ее в постель уложил, ей снюсь я, и она тебе не ответит. Даня слушает и думает про разбитое в кашу лицо Димы, и приятно зудит в костяшках; слушает и думает про пакеты с месивом из собачьего мяса на заброшке, где нашли Костю, — и при чем тут Даша; слушает и думает про дерьмо в штанах Андрея — выдержали ли резинки, или придется замывать и это. Слушает и открывает кран, выдавливает зеленую густую каплю «Аоса» на ладонь, намыливает руки и сует под горячую воду, тщательно вспенивает, промывает между пальцами, трет фаланги, ногти.

Вытирает кухонным вафельным полотенцем, висящим тут же, чайник свистит, Турсын замолкает, прячет бутылку за спину — Даня перекрывает газ, спиной вошедшего чувствует, будто шерсть дыбом встала. Опускает пакетик «Беседы» с малиной в кружку, и темные завитки расходятся в кипятке.

— Че прячешь-то? Таможня проебалась, а я работать буду? — Антон закидывает из красной пачки «Святого Георгия» сигарету в уголок рта, — ш-ш-ш-шрк, — затягивается, зажав фильтр средним и указательным. — Не до тебя сейчас, парашют. Настю не нашел, в ванной, что ли, скажите, поехал я… Вызвали меня. Ты, — указывает двумя пальцами с папироской на Даню, — за смотрящего будешь, гляди, чтобы с племяшки моей и волоска не упало. — Затягивается снова коротко и быстро, оранжевый огонек вспыхивает красным. — Пьяному этому на диване таз поставьте, а то заблюет тут все.

Антон щелчком отправляет бычок в раковину — прямо в мыльную пену, и он шипит, угасая. Не прощаясь, выходит, из прихожей слышна возня — одевается, хлопает внутренняя деревянная дверь, потом тяжелая железная. Турсын выдыхает шумно, как чайник, выуживает спрятанную полторашку: «У-у-уф, ебать». Даня смотрит на раскисший окурок и ухмыляется — дурак ты, Турсын, ментам ни до чего дела нет, ни до Анюты, которая захлебнулась рвотой, ни до Андрея, который поругался с бабой и повесился.

Уголок рта дергается в ухмылке.

«Смотрящий». Ты, Антоша, волка в курятник пустил и велел кур пересчитывать. Чай жжет губы, язык; на вкус как малиновый «Юппи», которым в детстве угощала Дана, — Даня больше обычный черный любит, горячий, сладкий, идеально под бутики с сыром, растопленным в микроволновке, больше бы он ничего и никогда не ел. Турсын снова начинает втирать Вадику, каким долбоебом оказался его дружок, севший на поезд с двумя полторашками дури, Вадик округляет глаза так, что даже в полумраке видны покрасневшие белки, глупо подхихикивает, как идиот. На пороге появляется Настя — грозный взгляд впивается в Даню, она скрещивает руки на груди, опирается плечом на косяк.

— Дань, пойдем, поговорим, — кивает в сторону своей комнаты.

— Надо, согласен, — Даня ставит кружку, Турсын с Вадимом переглядываются, первый сально лыбится, обнажая желтые от сигарет зубы, толкает Вадика локтем в бок — мол, гляди, повел телку жарить. Вадик мерзко гыгыкает — типа «давай-давай, красава». Даня качает башкой, реально поговорить, не на ахи-вздохи, но Турсын поджимает губы, кивает с хитрым видом: верим, хули.

Блин, Настя, дура ты, слухов не оберешься, эти двое по школе разнесут — и зря ждешь, что начну заступаться. Это сейчас ко мне нормально, но как узнают, какой я конченый псих, что я уебок больной, тебя же задавят, бестолочь; подружки рядом сидеть не станут, побоятся зашквариться, мертвечиной пропахнуть. Даня идет следом за девочкой, глядя на тощую, тонкую спинку, на короткую юбку.

Дверь открывается — скрип тихий, закрывается — щелчок громкий, музыка и шум остаются в прихожей. Если люди не врут, немцы дома строили на века — стены толстые, такие, что голоса Дашки и Юли звучат как сквозь вату, ни слов, ни смеха не разобрать. Темнота синюшная, абрисы вещей мрачные, пугающие, похожие на тени монстров. Квадрат света от луны на полу — и только, Настя встает по центру. С подоконников пялятся плюшевые медведи блестящими пуговками, ждут зрелища, под сбившимся одеялом во мраке красные сердечки на пододеяльнике кажутся черными, будто кто-то пятна крови затер мокрым полотенцем.

Настя бледная, похожа на привидение, дрожит — то ли от холода, тянущего от открытого на микропроветривание окна, то ли от того, что сама себя заперла с убийцей, которым считает Даню. Она с этой мыслью уже три года живет — смирилась, что любовь зла? Поэтому привела? Пальцы теребят край кофточки, Даня упирается спиной в дверь, глядит устало.

— А кто такая Дана? — спрашивает он тихо, тон серый, бесцветный.

— Костя сказал, дневник у тебя есть, и там одно слово на всех страницах, — Настя мнется странно, вроде и храбриться пытается, голос твердый, бросает с вызовом, но все равно в пол смотрит, — типа у меня шансов нет. Я же сказала, что ваще многое знаю, но там по факту надо одно имя знать, — бросает горько. — На сорока восьми листах. Тысячи раз. Дана. Ты поэтому его убил?

Глухой смешок упирается в стиснутые зубы, прежде чем вырваться изо рта.

— Ты че несешь такое?

— Может, и ничего, — Настя выпрямляется, гордячка сраная. — У меня дядя вообще-то следователь, поди в милиции разберутся, а? Там умные люди работают, не то что я.

А ты, Антошка, оказывается, не простой. Даня выпрямляется следом, спина отлипает от двери.

— Так, может, я пойду? Ты же не чокнутая с убийцей трахаться.

Настя тут же делает шаг вперед.

— Чокнутая, — глаза светятся в темноте болезненно, лихорадочно, голос тоненький вдруг, срывается, — мне плевать, Дань. Слышишь? Плевать, кого ты там… — глотает окончание, давится словом «убил». — Мне ты нужен. — Еще шаг, второй, третий, Даня снова прижимается спиной к двери, смотрит на Настю сверху вниз, она ластится к нему, как бездомная кошка, ее трясет, как наркомана в ломке. — Никому не скажу, Дань, если ты…

Хватает его ладонь — тяжелую, огромную в девичьей руке — жмет к груди с силой, где под кофточкой в птичьи ребра колотится маленькое сердечко. Сосок под рукой твердеет, упирается в пальцы, Даня спускается ниже, случайно гладит большим пальцем, и Настя