Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова

А затем Ася увидела меня.

В общем-то, я и не скрывалась. Стояла и смотрела на нее в немом потрясении. Аська что-то шепнула своему другу и направилась ко мне.

— Привет. Ты чего тут? — обдала она меня запахом алкоголя.

— Я ищу поезд в Железногорск. А ты что здесь делаешь?

— Праздник отмечаю. Пивасиком, — она приподняла руку с бутылкой "Адмирала Колчака". — Чего так смотришь? Нельзя, что ли?

— И кто это с тобой?

Она оглянулась.

— Друзья, — пожала плечами.

— Ася, ты сидела у того парня на коленях.

— Ну, сидела. А что такого? — она не очень искуссно изобразила удивление.

— А как же твоя огромная любовь к Леше? Закончилась?

Ася не ответила.

— Ты вообще к нему ездишь?

Она молчала, глядя в сторону. Ей явно было неловко и некомфортно. Даже в глаза мне смотреть не могла. Но Ася есть Ася. Довольно быстро задавив вялые трепыхания совести, она повернулась ко мне и с вызовом сказала:

— Не езжу. А что?

— Когда ты у него была в последний раз?

— Не помню. Какая разница?

— Какая ж ты все-таки дрянь, — вырвалось у меня.

— Ой, не надо, а. На себя посмотри. Вы его с отцом угробили, а дрянь я. Ловко вы стрелки переводите!

— Я с себя вину не снимаю, но ты его предала. А столько слез было, столько громких слов...

— Я его любила, поняла? А потом разлюбила. Так бывает. Что мне теперь — из жалости к нему таскаться? Терпеть его? Прикидываться, что все еще люблю? Кому это надо?

— Ты — чудовищная эгоистка.

— Живем один раз. Почему я должна гробить свою жизнь на всё это. Тебе нравится строить из себя мать Терезу ухаживать за всякими немощными калеками? Да пожалуйста! А мне это нафиг не сдалось! Я хочу просто жить нормально. Поняла? — выкрикнула Ася и припала к горлышку. — Мне жаль Лёшу. но...

Не дослушав ее и не говоря больше ни слова, я развернулась и пошла в сторону вокзала.

________________________

* Адмир — родной город семьи Верник

29

Всю дорогу до Железногорска я думала про Асю. В голове не вязалось то : как отчаянно она горевала, и сегодняшняя сцена.

Удивительно, но, когда она кричала, что ненавидит меня, что нет у нее сестры, что нам с отцом желает смерти — я ее понимала и принимала. Любила и жалела еще сильнее. Душа за нее болела. Себя ненавидела за то, что причинила ей такое горе. А сейчас — как отрезало. Ни любви, ни вины, ни жалости, ничего. Пустота. Даже раздражения, досады, обиды или злости нет. Словно там, на вокзале, была не родная сестра, а совсем чужой человек.

Да, именно это ощущение возникло: мы — чужие. Совершенно посторонние люди.

Я сама себе говорила: это же Аська, которой я заплетала косы в школу и помогала делать уроки; учила пришивать манжеты и воротничок на форму; мазала зеленкой разбитые локти и коленки; с боем поила анисовой микстурой, когда у нее болело горло; бегала, сбившись с ног. и кричала-звала ее, умирая от ужаса, когда та терялась. Это же Аська, которая всегда рядом с собой рисовала только меня, когда ее просили изобразить маму, дом или семью; которая делала мне бусы из шиповника; которая камнем разбила голову какому-то мальчишке за то, что тот меня дразнил. Но внутри даже ничего не шевельнулось. Как будто всё внезапно перегорело. А в ответ на мои попытки реанимировать хоть какие-то чувства к ней пришло лишь холодное понимание: та Аська осталась только в моих воспоминаниях. Теперь это другой человек. Ни плохой, ни хороший, просто другой. И... совсем чужой.

* * *

В госпитале я по привычке хотела сразу же пойти на пост к медсестре, чтобы она передала пакет Алексею, а потом уже ловить врача. Но Сергей Николаевич попался мне еще на лестнице.

Он тоже привык к моим расспросам и остановился сам с таким видом, мол, ладно, спрашивай, только быстро.

— Здравствуйте. Как он? В понедельник его прооперируют?

— Здравствуй. Да. утром.

— А когда он начнет видеть?

— По операции лучше всё узнать у Сан Саныча. Но насколько мне известно, худо- бедно он начнет видеть в тот же день, и в течение двух-трех месяцев постепенно зрение будет улучшаться. Кстати, вот что. Ему уже скоро понадобятся костыли. Начнем понемногу вставать и ходить.

— О! — вырвалось у меня. — Ходить?!

— Не сразу.

— Поняла.

— Обмеры ему девочки сделают... чтоб по росту подходили. Можно попробовать взять с рук. Грубо говоря, длина костыля должна быть рост минут сорок сантиметров. Какой у него рост?

— Я не знаю.

— Ясно. Но если что, лучше берите локтевые. То есть с опорой на локоть, а не на подмышку. К сожалению, костылями нас тут не обеспечивают.

— Поняла, — повторила я, прикидывая, сколько они могут примерно стоить и хватит ли на них денег, которые неумолимо заканчивались.

Он умчался, и я подошла к сестринскому посту.

— Не передадите, пожалуйста, Гаранину в триста первую? — спросила я, протягивая пакет.

Медсестра заполняла что-то в журнале и, не поднимая головы, кивнула.

— Поставь пока, потом занесу.

Я уже собралась уходить, когда она спросила:

— А что сама к нему не заходишь?

Я оглянулась и пожала плечами. Что тут ответить?

— Он спрашивал. Просил, чтобы сама зашла.

Не хотела я заходить или, может, даже боялась. Но тут подумала: а вдруг ему что- то нужно? Ася ведь к нему не ходит.

На этот раз он не лежал, а полусидел в кровати. Повязку он уже не носил, и лицо его выглядело почти прежним, только выражение другое. И по взгляду, какому-то отрешенному и даже пустому, было ясно, что он не видит. Это слегка пугало.

Однако, когда я подошла, он тут же весь подобрался и напрягся. Я, в общем-то. тоже.

— Здравствуй, — промолвила я тихо. — Мне сказали, что ты просил, чтобы я зашла. Тебе что-то нужно?

— Мне нужно, чтобы ты перестала сюда таскаться. Ясно? — грубо и зло ответил он. — И кульки свои таскать. Думаешь, я не понял, что это ты? Как тебе еще сказать, чтобы до тебя наконец дошло? Какого черта ты лезешь?