Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— А если у кого-то из вас, друзья мои, остались какие-либо сомнения… вопросы… то Уильям Ролландстон с удовольствием поможет их прояснить!

Подошедший за ночь в предместья Хепберн Ролландстон стоял теперь у ворот Сент-Эндрюса с небольшим количеством сопровождающих, что-то около четырех сотен человек — из Крайтона, Ролландстона и Крейгса. Триста бинстонских оказались заперты в старом городе, как в мышеловке… Студенты-знатоки правоведения висели на городской стене, с увлечением рассуждая о преимущественных правах кузенов на приорат.

— Здорово, ваша милость! Я — твой дядя Уильям, — дядюшки в последнее время сыпались на Патрика как из рога изобилия. — Ну, когда уже вернешься домой? Кисло тебе, наверное, в колледже штаны протирать?

— Когда графиня Маргарет позволит, — отвечал за племянника епископ Брихин.

— Графиня Маргарет… и ты? — хохотнул здоровяк Ролландстон, но Брихин и бровью не повел. — Или только ты, Джон? Ладно-ладно, не злись, я знаю, что ты у нас самый умный.

— Зато ты у нас самый быстрый. Еще полдня твоих маневров, и от нас с графом остались бы рожки да ножки.

— Рожки — это уж непременно от тебя, — серьезно парировал Ролландстон, ехидно блестя глазами. — А также копытца и небольшой хвостик, дорогой брат…

Брихин глянул на него, как на деревенского дурачка. Патрик с огромным удовольствием следил за их перепалкой.

— Не беспокойся, дружок, если бы не успел я — у Болтона хватило ума поднять Максвеллов, так что Джон со своими будет здесь с минуты на минуту, я удивлен, что опередил его…

— Джон Максвелл согласился влезть в свару Хепбернов? — удивился даже Брихин. — И что делает Джон Максвелл на севере?

— Не на севере — в Эдинбурге, водит жалом в поисках доброго куска при молодом короле… Ну, и будь я женат на нашей красотке Агнесс, я сделал бы что угодно, лишь бы она не проела мне печень, — усмехнулся Уильям, — пусть бы даже это грозило мне кровниками по всему Приграничью…

Он не ошибся — по подвесному мосту замка снова грохотали копыта коней. Леди Максвелл, сопровождаемая своим хладнокровным супругом, ворвалась в холл и первым делом кинулась к сыну. Патрик обнял мать, и по тому, как стучало ее сердце, каким неровным было дыхание, как крепко прижала она его к себе, вдруг понял, что действительно находился в серьезной опасности. Мужчины между тем обменивались приветствиями.

— Спасибо, что верны старому союзу, лорд Джон, — Брихин улыбнулся.

— О, — по суровому лицу хранителя Восточной марки скользнула еле видная усмешка, — вы полагаете, у меня был другой выбор? — и слегка кивнул в сторону жены, которая цеплялась за сына так, словно бинстонские вот-вот придут вырывать его из ее объятий.

— Мама, все хорошо, — сказал почти придушенный граф куда-то между шемизеткой и чепцом леди Максвелл.

Она немного ослабила хватку и наконец огляделась вокруг:

— Доброго дня, Уильям! Вы успели раньше нас, благодарю от всего сердца… О, да это вы, Джон! Вас и не узнать теперь… — Агнесс умолкла, уловив не совсем братский взгляд епископа Брихина.

— А вы по-прежнему прекрасны, моя госпожа, — улыбнулся Джон Хепберн, вовсе без привычной ему в поведении холодности, и стал сей момент юн и почти красив.

— Спасибо, что спасли моего сына, — без обиняков сказала леди Максвелл.

Джон пожал плечами, отметая благодарность:

— Он — мой племянник, сестра. Он — наш Босуэлл.

И по тому взгляду, каким внезапно опалил Агнесс Максвелл заледеневший, сдержанный епископ Брихин, по тому, как он взял ее руку, чтобы поцеловать — Патрик внезапно догадался, что дядя все эти двенадцать лет любил его мать. Они обменялись едва ли взглядом и десятком слов, но ошибиться было невозможно, даже неискушенному в делах сердечных юнцу.

И это осознание обожгло его душу до самого нутра, и именно тогда он впервые почувствовал себя взрослым.

24

Но зато леди-бабушка, вдовая графиня Босуэлл, никакой благодарности к Брихину за заботу о внуке не испытывала вовсе. Дядя Ролландстон не успел еще отправиться восвояси, а в Сент-Эндрюс прибыл гонец с посланием из Хейлса, и там была выволочка на трех листах за то, что Джон подверг жизнь наследника семьи неоспоримой и существенной опасности. Брихин, распечатав пакет, переглянулся с братом, но Уилл едва заметно покачал головой. Леди-мать изливала на младшего сына пинты отборной желчи, если б строки могли кричать, они бы вопили в голос. Патрик поостерегся заглядывать в письмо поверх дядиной руки, чтобы не схлопотать затрещину, у епископа не заржавело бы — однако, чтоб примерно представить, о чем пишет бабушка, ему хватило выражения глаз Брихина.

— Одного не пойму, — молвил тот, сворачивая письмо, отправляя его в камин в точности движением своего покойного тезки, — одного не пойму, отчего леди-мать полагает вас чем-то, подобным сахарной фигуре на свадебном пироге. Как по мне, так в вас довольно крепости, несмотря на изящный вид. Не растаете, граф, раньше положенного срока…

И это было все, чем он удостоил определить суть дела.

Потом поразмыслил мгновенье и велел позвать секретаря, Джорджа Хепберна Крейгса. И, когда тот вошел в покои Воротной башни, оглядел его со вниманием. Джордж Крейгс с готовностью подставил руки юному графу по смерти прежнего приора и так же со слишком большой готовностью принял молодого Джона Хепберна, как высшую власть в замке… или все-таки не принял? Пожалуй, случайности тут исключены.

Патрик привычно не обратил внимания на несколько коротких реплик, которыми мужчины обменялись за его спиной — лишь кивнул Крейгсу, но так и продолжил валяться на лавке у огня с книжкой латинских новелл вместо подголовника, а поднял голову лишь когда Крейгс вдруг возвысил голос, оправдываясь, отступая к стене:

— Ваше преподобие, клянусь спасением души, ничего такого, что могло бы вам повредить!

Этот голос звучал страхом, и страхом пахло каждое движение секретаря. Брихин не сделал еще ни шага к собеседнику, стоял себе у стола, чуть склонив голову к плечу, выслушивал, не прерывая — но ощущением угрозы от него уже несло вполне ощутимо.

— Ваше преподобие, но и при покойном приоре в мои обязанности входило извещать госпожу графиню о…

— Об успехах в