Змей-искуситель - Дебора Смит

Я сдал их чертовы тесты. Они не знали, что моя мать, когда была трезвая, всегда просила своих умных и обра-зованных друзей давать мне уроки. И потом, мне нрави-лось читать. У меня были хорошие наставницы, о чем я не собирался рассказывать Алу и Эдвине. Одна мамина подруга, профессор математики из университета Дель Соль, преподавала мне алгебру и тригонометрию, а потом переспала со мной. Мне было тринадцать, когда она сделала из меня мужчину. Клянусь богом, я знаю, как решать уравнения в постели! Некоторые уроки за-быть невозможно.

Итак, я сдал тесты, и все были крайне удивлены. Я был готов к обучению в колледже, особенно по мате-матике.

— У нашей обезьянки оказались неплохие мозги, — сказала Эдвина Алу, щекоча меня под рубашкой, слов-но проверяя, не растет ли на мне шерсть. — Так кем ты хочешь стать, мальчик-мартышка? — обратилась она ко мне.

— Понятия не имею.

— Ты и не будешь знать этого, разделывая коровьи туши.

— Я не похож на вас с Алом. Я не знаю, как можно спасти мир, работая у окружного прокурора.

— Ты даже не знаешь, как спасти коров!

Это было правдой, и тем не менее я получил аттестат об окончании школы, не отсидев ни одного часа в клас-се. Но я и слушать не желал о курсах подготовки в кол-ледж. Я работал на мясокомбинате, ни с кем не откро-венничал, копил деньги и в конце концов настоял на том, чтобы платить Алу и Эдвине ренту. Все это раздра-жало их невероятно, но все-таки я медленно зарабаты-вал их уважение — так же, как они зарабатывали мое. Я жил своей жизнью между их высокообразованными друзьями с изысканными интересами — и мрачным, за-литым кровью миром мясокомбината, где даже самые крутые из парней оставили меня в покое после того, как я выбил им пару зубов.

«Он неисправим, у него тяга к насилию и одиноче-ству, — говорили все Алу. — Твоя благотворительность обернется против тебя».

«Почему ты до сих пор держишь черепа койотов в ящике комода?» — нервно интересовались элегантные сестры Эдвины. Эдвина показала им мои трофеи без моего разрешения. В то время это показалось мне се-рьезным преступлением и надолго подорвало доверие к ней и Алу.

«Потому что это единственные родственники, кото-рым я могу доверять», — ответил я им.

Мне исполнилось семнадцать, и я все еще работал на мясокомбинате. У меня не было никаких планов, я совершенно не представлял, кем хочу стать. Ал и Эдви-на практически сдались и прекратили свои попытки сделать меня мягче или вежливее. Им не удалось убе-дить меня, что я узнаю, как примириться с самим собой, сидя на занятиях в колледже. Я скопил много денег, но тратить мне было не на что. Я лишь купил себе новую флейту и 35-миллиметровый фотоаппарат. Я снимал здания, коровьи туши, хорошеньких девушек и мужи-ков на конвейере мясокомбината, грозивших оторвать мне яйца, если я еще раз щелкну им в нос своим долбаным аппаратом. Это придало моему хобби оттенок опас-ности, который мне так нравился.

Но в глубине души я ненавидел себя и ту неуверен-ность, которая не давала мне возможности понять, где мое место. Когда-то я планировал спасти мир в память о моей матери. Но как это сделать? Где? Пока у меня ничего не получалось. Я постарался забыть о мелодра-матических намеках тети Софи, но мне хотелось узнать правду.

А потом нам позвонили.

Софи умирала и хотела увидеть меня.

И я пошел к ней.

Я сидел у ее кровати, а правнучка Софи бросала на меня испуганные взгляды, словно я мог причинить боль старушке. Наконец Софи взглянула на нее с максиму-мом отвращения, на которое еще была способна.

— Выйди из комнаты. Ты действуешь мне на нервы, — приказала она. — Ты что, думаешь, я боюсь Николаса? Не будь дурой.

Правнучка вздохнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Мы с Софи смотрели друг на друга.

— Спасибо, — неохотно поблагодарил я.

— Мои четки висят у тебя в комнате на зеркале. Я спрашивала Александра, он мне об этом сказал.

Я сцепил руки на коленях.

— Вы говорили мне, что я должен верить в нашу семью. Три года я стараюсь, но так и не могу найти свое место в ней.

— Но ты хочешь его найти, не правда ли? Ты верен Александру и Эдвине. Все это видят.

Я пожал плечами:

— Они уживаются со мной, я уживаюсь с ними.

— Не слишком много, но все-таки лучше, чем ниче-го. Задай мне вопрос, который ты больше всего боишь-ся задать. Открой свое сердце.

— Что случилось на самом деле, когда моя мать жила здесь?

Софи помолчала, потом положила свою маленькую сухую руку на мою.

— Твою мать и Александра воспитывал отец, и они его обожали. Но он был очень строгим.

Я кивнул.

— Ал рассказывал мне о нем.

Я знал, что к тому времени, как Ал нашел меня, мой дед давно умер. Ал говорил, что он был потрясающим человеком. Его портрет висел на стене в гостиной. Ал говорил, что старику всегда хватало смелости защищать свои убеждения.

— Когда твоя мать убежала, все пытались ее найти, — продолжала Софи. — Ее двоюродные братья и сестры, бедный Александр и все остальные родственники. Они искали многие годы. Никто не мог понять, почему она решила, что у нее нет другого выхода, кроме как сбе-жать из дома и никогда туда не возвращаться со своим малышом. Подобные грехи легко прощаются добрыми людьми. А мы — добрые люди. Марджори все любили. «Так почему же она убежала?» — спрашивали все.

— Мать говорила мне, что не может вернуться назад, потому что родила ребенка без мужа, и что дома ее никто не ждет.

— Бедная Марджори! — Софи снова помолчала, со-бираясь с силами. — Только я знаю правду, и я расскажу тебе. Ты сам решишь, говорить об этом Александру и остальным или нет. Это разобьет Александру сердце. Я знаю, что причиню тебе боль, но ты причинишь еще больше боли, если будешь винить свою семью в несчас-тьях твоей матери.

— Расскажите мне.

Софи закрыла глаза, потом открыла и посмотрела на меня твердо, решительно, печально.

— Отец сказал Марджори, что она сможет вернуться домой только в том случае, если отдаст ребенка на усы-новление. Он сказал, что она разрушила свою жизнь. Сказал, что она разбила ему сердце и что он никогда не простит ее. Сказал, что он лучше выбросит ее ребенка в реку, но не будет воспитывать ублюдка в своем доме. Он сказал, что либо она отдаст ребенка, либо может ни-когда не возвращаться домой. Я знаю. Я слышала, как он говорил ей все эти ужасные слова.

Я долго сидел с опущенной головой. Я молчал, потому что не хотел ничего чувствовать: в эту минуту я понял, чем пожертвовала моя мать, чтобы сохранить меня, пусть она и плохо справилась со всем остальным. Когда я снова посмотрел на Софи, она слегка задыхалась, но глаза ее оставались ясными.

— После того как твоя мать исчезла, твой дед боль-ше никогда не произносил ее имени. Его убили сожале-ния. Только я знала, что он умер от разбитого сердца.