Измена. Вторая семья моего мужа - Каролина Шевцова

Внимание, почитание, любовь.

И хоть один еле ворочает языком (уверенна, Белый еще под препаратами), а второй явно сожалеет что его подопечный не сдох (мертвого писателя продать куда проще чем живого) они снова и снова повторяют то, что делали всегда.

Какой-то страшный фильм с кольцевым сюжетом, где все действие вертится по кругу.

Единственное, что выбивается из привычного цикла — недовольный голос Насти.

— Филипп, это больница, а не реквизит твоего шоу. Хочешь журналистов, подожди пока выпишешься, а дальше врубай камеру и хоть бенгальские огни в жопу себе засунь. На потеху публике, так сказать.

Белый бросает нечитаемый взгляд нашу сторону. Внутренности непроизвольно сжимаются от нехорошего предчувствия. И не зря.

— Настенька, я ведь не побоюсь того, что ты друг семьи. — Бесцветно цедит Фил. — Сгною вместе с Вашим Александром Васильевичем, за то, что вы мне здоровье угробили!

— Угробила тебя езда по встречке, а не наш главный, — огрызается Настя, пока я выталкиваю подругу за дверь. Ей незачем подставлять себя под удар, а зная характер Савранской, та из чистого упрямства будет переть против моего муженька, пока лоб себе не расшибет.

Когда мы оказываемся в коридоре, Настя хватает меня за край куртки. Пару секунд непонимающе смотрит на знакомую ткань, потом встряхивает головой, будто сгоняет странное видение. Я напряженно жду. Как глупо, я и забыла, что на мне куртка ее сына.

Так подставиться, спалиться на самой ерунде — мне точно не стоит заводить отношения с женатыми мужчинами. Помимо моральной стороны вопроса, уверена, его жена обо всем догадается в первую же минуту нашей связи.

Мозг лихорадочно придумывает ответ на вопрос: «Почему же я приехала в одежде Никиты». Но оправдываться к счастью не приходится. Наверное, подруга не успевает сопоставить картинку и дикую для себя мысль, а вместо этого снова говорит про моего пока еще мужа:

— Римка, он действительно парализован, и наши не дают никаких прогнозов. Если будет делать вид, что потерял память, не верь, а про ноги правда. Слабая чувствительность.

Хмурюсь:

— Он может доставить вам проблемы?

Мне очень не хочется, чтобы в клинике, где работает Настя, начались проверки и суды. Тот милейший врач, который рассказывал мне о состоянии мужа, не заслужил получить вместо благодарности увольнение и волчий билет. Но подруга равнодушно жмет плечами.

— Не знаю. Нервы попортит, разве что. Уже с утра поднял прокуратуру и Минздрав, но мы тоже не пальцем деланные. О какой реабилитации идет речь, когда он в коме изволил валяться? В общем, отбрешемся.

— Вот и хорошо.

Я ободряюще глажу ее по руке, и, пока она не успела опомниться, пулей проскакиваю обратно в палату, чтобы в следующую секунду замкнуться на замок. Странно, что здесь на дверях вообще есть замки. Тотчас посещает мысль, что, наверное, эта ВИП палата появилась на месте другого кабинета и рабочие просто не стали менять двери, оставили все как есть.

Эта халатность сейчас мне на руку. Потарабанив немного, Настя психует и идет за слесарем, чтобы тот взломал замок. Глупая, она не понимает, что ей не нужно здесь находиться. Что я спасаю ее время и нервы, беру весь удар на себя.

Услышав шум, Белый переводит тяжелый взгляд с планшета на меня и просит:

— Сядь сюда, хоть рассмотрю тебя ближе.

Он хлопает по кровати рядом с собой, как хозяин, который указывает собаке на ее место. Я закусываю губу, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Скандал мне не нужен. Наверное, стоило бы усыпать его бдительность, сесть рядом, как и просит Филипп, но я не могу. Мне физически противно находиться с ним в одной комнате. О том, чтобы коснуться его рукой не может быть и речи.

— Шери, я так долго был в коме? Кажется, ты очень изменилась за эти две недели. Не заставляй меня сомневаться в себе, просто сядь рядом. — Он усмехается, в голосе появляется непривычный металл. — Или муж калека тебе уже не нужен?

Лицо Белого непривычно каменеет и сейчас он больше похож на восковую фигуру, чем на человека. Страшное зрелище. Я борю в себе желание сбежать из палаты вслед за Настей, силой заставляю не двинуться с места, не проявлять слабости, держаться.

Филип сглатывает. Кадык на шее дергается вниз, прячется за воротом уродливой больничной робы.

— Римма, — он не успевает закончить мысль, как его обрывает Фомичев.

— Филя, Мюнхен дал добро, заказываю билеты. У тебя есть текущая виза? Мне придется делать, но попробую по ускоренной программе.

— У меня и у Риммы стоит Франция, думаю, по ней легко попасть в Германию, — судя по ответу, Белый уверен, что я полечу с ним.

Что ж, придется расстроить благоверного. Отталкиваюсь спиной от двери, делаю шаг вперед и спрашиваю, глядя прямо в глаза Филиппа:

— А Ане Кузнецовой мы успеем сделать визу? Ты же не можешь лететь в Мюнхен без своей любовницы…

Глава 19

Ну, вот и все. Он знает о том, что знаю я. Еще несколько секунд стою в оцепенении, жду от него реакции — удивления, шока, или, упаси Господь, ужаса — но не вижу ничего в серых, пустых глазах. В анатомическом скелете больше жизни, чем сейчас в моем муже.

— Фом, ты не против оставить нас с Риммой наедине, — бросает в сторону Филипп.

Его агент складывает ноутбук в сумку и, засунув ее под мышку, медленно идет к двери. Поравнявшись со мной, Антон останавливается и хочет что-то сказать, но Фил поторапливает его:

— И, пожалуйста, дружище, реши Мюнхен как можно скорее. Кажется, мне точно вреден местный воздух.

Вижу нечитаемую ухмылку на лице Фомичева. Тот сделает все, и даже закопает в парке чей-то труп, если об этом попросит Белый. Но идиллия прекратится, как только муж перестанет приносить издательству деньги. Странно, что при этом сам Филипп свято верит в нерушимость их дружбы. И в крепость наших брачных уз, иначе не сказал бы следующее:

— Милая, Кузнецова провокатор и истеричка, я не знаю всей низости, которую она тебе рассказала, но мне жаль, что ты вообще коснулась этой грязи. Подойди ко мне, девочка, я хочу стереть с твоих губ эту грустную улыбку.

И снова хлопок ладони по кровати. И снова я бьюсь лопатками о дверной косяк, в попытке слиться со стеной.

Филипп пугает. Не безумным блеском во взгляде, а нечеловеческим спокойствием и тоном, которым он говорит эти страшные вещи.

— То есть ты с Аней не