Ты под запретом - Лена Бонд

— Шоколадное, — отвечаю я, и в тот же момент Илья произносит:

— Я возьму шоколадное.

Мы удивлённо смотрим друг на друга, и я не могу сдержать улыбку. Внутри разливается тепло, будто мы только что обнаружили тайную связь между нами.

— Оу, — он приподнимает бровь. — Считаешь, что ванильное слишком банально?

— Просто люблю шоколад, — пожимаю плечами. — С детства.

— Я тоже, — кивает Илья, доставая два шоколадных рожка. — Всегда выбираю его, даже если есть миллион других вкусов.

Это такая мелочь — одинаковые предпочтения в мороженом, но почему-то она вызывает во мне непонятное волнение. Я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу узнать об Илье больше, хочу понять, что ещё у нас может быть общего…

Расплатившись за покупки, мы выходим на улицу. Солнце уже постепенно клонится к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона.

— Смотрите! — вдруг восклицает Ася. — Там площадка!

Я поворачиваю голову и действительно вижу большую детскую площадку с разными качелями, горками и песочницей. Она выглядит довольно старой, но вполне ухоженной. Похожая была у нас во дворе, когда мы с мамой и папой жили в Кемерово на восьмом этаже старого панельного дома.

— Полька, можно я покачаюсь? — умоляюще смотрит на меня сестра. — Пожалуйста-пожалуйста!

Я колеблюсь. С одной стороны, ей нужен покой после сегодняшнего. Но с другой, я вижу, как ей хочется туда.

— Только недолго, — быстро сдаюсь я. — И не раскачивайся сильно, хорошо?

— Ура! — Ася радостно подпрыгивает и бежит к качелям, на ходу вставляя трубочку в сок.

Мы с Ильей следуем за ней и устраиваемся на ближайшей свободной скамейке. Я разворачиваю мороженое и с наслаждением делаю первый укус. Рожок аппетитно хрустит, и во рту разливается насыщенный шоколадный вкус детства. Я уже и не помню, когда в последний раз ела мороженое. У нас с девочками это как-то не принято. Кофе на миндальном или кокосовом молоке без сиропа при встрече — да. Мороженое — никогда. Слишком много калорий, слишком детское удовольствие для взрослых девушек…

Илья садится рядом, перекинув одну ногу через скамейку, будто оседлав её. Он смотрит на меня с таким интересом, что мне становится неловко. Его взгляд словно проникает глубже, видит то, что я обычно так тщательно скрываю.

— Что? Что-то не так? — спрашиваю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Знаешь, — начинает он, откусывая мороженое, и я невольно слежу за движением его губ, — я заметил, как ты расстроилась, когда увидела мою машину. Не по статусу тачка?

В его голосе нет обиды или злобы — только искреннее любопытство. И это в очередной раз обезоруживает.

— Если честно, — медленно произношу я, глядя на качающуюся на качелях Асю, — в Москве я бы никогда в такую не села.

Я делаю небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— Но дело не в этом. Просто… у моего отца была точно такая же. Только синяя.

Илья пожимает плечами.

— Ну, все с чего-то начинают. У меня когда-нибудь тоже будет такая же машина, как у Бориса Ивановича. А может, и круче. Всегда же есть к чему стремиться, верно?

Я смотрю на него с удивлением. В его словах нет ни грамма зависти, только спокойная уверенность в себе.

— Борис — мой отчим, — зачем-то уточняю я, как будто это важно. Словно мне хочется, чтобы Илья знал правду обо мне. — А родного отца... нет в живых.

Я тихо вздыхаю, понимая, что ни с кем и никогда не делилась этой историй. Моим друзьям она вряд ли будет интересна. Практически все думают, что Борис мой родной отец, ведь он дал мне свою фамилию. Так Полина Молчанова осталась в далёком прошлом, а на смену ей пришла Полина Аронова. Но Илье хочется рассказать. Почему-то я уверена, что он поймёт меня. Мне не нужно доказывать ему, что я крутая девчонка из богатой семьи. Он видит меня здесь и сейчас без лишней мишуры и атрибутов богатой жизни. Видит меня, такой, какая я есть.

— Он катал меня маленькую на такой же машине, — продолжаю я. — Помню, что он часто сажал меня на переднее сидение, хотя мама всегда была против. А папа знал, что меня укачивает, если я не смотрю на дорогу перед собой. Поэтому сзади чаще ездила недовольная мама.

— Давно его нет? — интересуется Илья, и в его голосе столько теплоты, что защитная стена внутри меня окончательно рушится.

Я киваю, чувствуя, как к горлу подкатывает ком горечи.

— Почти одиннадцать лет назад. Он работал на шахте в Кемерово…

Болезненные воспоминания, которые я так старательно запирала глубоко внутри, вырываются наружу. Я вдруг понимаю, что хочу выговориться. Даже не так, мне необходимо это сделать.

— Первого сентября он проводил меня во второй класс, хотя изначально не планировал. Решил пойти в последний момент, — я смотрю вдаль, но вижу не закат над полями, а тот солнечный день, когда папа в последний раз держал меня за руку. Я фантомно ощушаю его ладонь, шершавую от работы, но такую тёплую и надёжную. Как сейчас помню, что отец был в белой рубашке, которую мама гладила всё утро. До сих пор помню запах его любимого одеколона. — А потом он пошёл на работу во вторую смену. И в тот день… на шахте произошёл взрыв.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с дрожью в голосе и жжением в глазах. Воспоминания оказываются такими яркими, словно всё случилось вчера.

— Бригаду отца отрезало от выхода. Когда их нашли... четверых уже не было в живых. В том числе и моего папы.

Я замолкаю, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Я поспешно вытираю её, ругая себя за эту слабость. Но Илья смотрит на меня без осуждения, а наоборот, с таким пониманием, что мне становится легче дышать.

— Мне жаль. Извини, что заставил всё вспомнить, — искренне произносит он, и в его глазах я вижу настоящее сочувствие, не наигранное, не фальшивое. — А как ты попала в Москву?

— Когда организация, в которой работал отец, выплатила компенсацию, мама сразу же продала нашу квартиру. Она сказала, что больше не может жить в Кемерово, где всё напоминает ей о прошлой жизни, которой уже никогда не будет. Решила начать всё с чистого листа в Москве.

Я усмехаюсь, вспоминая, как мы с мамой ехали в поезде, и она обещала мне, что в столице нас ждёт новая счастливая жизнь. В какой-то степени она оказалась права. Но что-то важное мы всё-таки потеряли в этом стремлении к новому.

— Очень скоро она встретила