Прости меня, Кэрол! - Фрида Митчелл

— Эй! В чем дело? — Он перегнулся через стол и взял ее за руку. — О чем задумалась?

— Ни о чем.

Кэрол была страшно благодарна миссис Джонс, хотя та об этом и не подозревала. Кофе и коньяк были принесены крайне своевременно. Рой внимательно посмотрел на свою экономку и тихо сказал:

— Мы посидим в гостиной, миссис Джонс, а вы можете отправляться спать. Все это подождет до завтра.

Когда они перешли в гостиную, он пояснил Кэрол:

— Мистер Джонс неважно себя чувствовал, и она не спала почти всю ночь.

— О, как жаль.

— И не говори. Это прекрасный повод отослать ее.

Его рука, лежавшая у Кэрол на талии, излучала не только тепло, и по спине опять поползли змейки.

Рой настоял, чтобы они расположились на низкой софе, и сам снял с Кэрол туфли, несмотря на ее протесты.

— Ты что, не можешь без них?

Его пальцы скользнули по лодыжке, лаская шелковистую кожу, и Кэрол с ужасом и восторгом прислушивалась к буре, зарождающейся в ее теле. В горле у нее пересохло, она тщетно пыталась что-то сказать, но расслабляющий массаж лишил ее дара речи.

— Так хорошо, кареглазая? Остановись! Ведь я тоже человек, я не в силах больше сдерживаться, поэтому умоляю тебя: остановись!

Пальцы скользили все выше, теперь он массировал ее окаменевшие от напряжения икры. Колено… Бедро…

— Рой, прошу тебя…

Она сама не знала толком, о чем просит его. Он и не думал останавливаться, напротив, теперь обе его руки ласкали ее бедра.

— Ты очень красивая, Кэрол…

Если он не прекратит, она сгорит в его руках, вспыхнет и рассыплется пеплом!

— Я столько времени мечтал о тебе, ты знала об этом? Твой запах, твой вкус… Я хочу тебя. Я хочу тебя прямо сейчас.

Сумерки уже окончательно сгустились, в открытые окна ветер принес сладкий и дурманящий аромат роз, по углам лежали глубокие темные тени. Кэрол не могла шевельнуться, не могла помешать тому, что должно было произойти в следующий миг.

Рой перекатился на спину, и теперь она лежала на нем, жадно и отчаянно отвечая на его поцелуи и с трепетом ощущая, как напряжена его плоть. Одежда была слишком ненадежной преградой.

Он обхватил ее бедра руками и с силой прижал к себе.

Его язык настойчиво и дерзко раздвигал ее губы, сплетался с ее языком, и через мгновение она уже отвечала ему с той же страстью и пылом.

Она выгибалась в его умелых руках, и он мог чувствовать, как мучительно напряжена ее грудь, жадно прижимающаяся к его широкой груди. Она торопливо расстегивала пуговицы на его рубашке и наконец со стоном распахнула ее и запустила пальцы в завитки черных волос на его мускулистом торсе.

Рой и сам уже не мог сдерживать страстных стонов, особенно когда ее жаркие губы коснулись его сосков. Он с силой притянул ее к себе, и на этот раз поцелуй был почти жестоким, но она смело ответила на него.

Он прекрасен, боги мои, он прекрасен, как вы сами, и я никогда не смогу заниматься любовью ни с кем другим, ведь невозможно даже представить, чтобы кто-то другой мог так ласкать, так целовать меня…

Сколько это безумие длилось? Час? Секунду? Вечность? Мгновение? Кэрол этого не знала. В какой-то момент она поняла, что юбки на ней больше нет, но испугаться не успела, услышав хриплый, прерывающийся голос Роя:

— Пойдем наверх, Кэрол. Наш первый раз должен быть неторопливым и нежным, мы должны получить удовольствие, а не совокупляться в спешке на софе.

— Что?!

— Мы идем в постель, и я хочу, чтобы ты осталась здесь на ночь.

Она смотрела в его глаза и видела, как сквозь расплавленное страстью серебро проступает лед самоконтроля. Все правильно. Он добился своего. Взял то, что хотел иметь. Он же сказал, что она пойдет с ним в постель, как только поймет, что хочет этого больше всего на свете.

Кэрол почувствовала себя слабой и разбитой. Сейчас они пойдут наверх, и она станет его рабыней. Навек. Когда в паре любовников любит только один, он неминуемо становится рабом другого. Рой думает, что ее пугает физическая близость, что во всем виноват случай в далекой юности и что с ним она сможет расслабиться и получить удовольствие. И получать его впредь, покуда им обоим это не надоест. Ни к чему не обязывающие, легкие как ветер отношения, никаких проблем!

Он поднялся и протянул ей руки. Она приняла их только потому, что иначе просто рухнула бы на пол. Рой испытующе заглянул ей в лицо и с изумлением поинтересовался:

— Что с тобой, Кэрол?

— Отойди от меня, Рой.

— Что?!

— Я сказала: отойди от меня, Рой.

— Ты плохо себя чувствуешь? Ты больна?

— Я здорова.

Я не могу смотреть на него, он слишком прекрасен, а я слишком люблю его, и потому не должна смотреть на него. Я вообще не должна его больше видеть, потому что я слишком хочу смотреть на него всю свою жизнь…

— Я должна уехать.

— Уехать! О чем ты, черт подери, говоришь?

— Я не могу остаться с тобой на ночь, Рой, ни сейчас, ни когда-либо еще.

Его глаза сузились, и голос стал почти угрожающим.

— Да, я знаю. Ты не можешь. Именно поэтому минуту назад ты лежала здесь, со мной, шептала мое имя, целовала меня и умоляла любить тебя!

Неужели это была она? Странно. Кэрол могла поклясться, что минуту назад на этой софе умирала от любви совсем другая женщина.

— Я знаю.

— Так что же изменилось? Ты все та же женщина, я все тот же мужчина.

— Ты же не любишь проявления эмоций, Рой. — Голос был тих, но на удивление тверд. — Эмоции не поддаются контролю, их нельзя отмести в сторону или отложить на потом, разве не так?

— Давай отложим на потом обсуждение моих пристрастий!

— Все твое детство было соткано из эмоций, они бросали тебя вниз и возносили наверх. Ты то надеялся на счастье, на то, что родители помирятся и будут любить тебя, то видел, как твой отец счастлив, но тут же понимал, что это лишь иллюзия, что его вновь обманули, предали и унизили, и до маленького мальчика опять никому из взрослых нет дела. Потом настала очередь Лоры.

— Какое это имеет отношение…

— Ты надеялся, что она принесет твоей настрадавшейся душе мир, что после стольких лет мрака и отчаяния наступит время спокойствия и радости…

— Ты ничего не знаешь про меня, так что кончай свой сеанс психоанализа!

— Я знаю достаточно, Рой. — Кэрол была бледна как мрамор, но отступать было некуда. — Вместе с Лорой пришло еще большее отчаяние. Тебе стало еще тяжелее, хотя, казалось, что может быть страшнее смерти Клиффа и отца…

— Хочешь сказать, что вся моя жизнь была сплошным мраком? — В его голосе соревновались сарказм и отчаяние.