Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева

— Хм, — он распахнул передо мной дверь на улицу. — Быть может, подвезти вас? Где контора стряпчего?

— Ну что вы, это, наверное, неудобно... — принялась я отнекиваться, но не слишком рьяно.

— Вполне удобно, — как водится, Николай настоял, и я довольно быстро сдалась.

— Буду премного благодарна.

Я счастливо выдохнула. Хотя бы не придётся идти!

Субботин поймал для нас открытый экипаж: не полагалось ездить в закрытом мужчине и женщине наедине, если они не были связаны узами родства. Я немного мёрзла, но всё равно радовалась, что сэкономлю столько времени на прогулке и успею, наконец, посетить два места в один день.

— Вы давно работаете с князем? — я решила скоротать время за болтовнёй.

— Почти три года, — с плохо скрываемой гордостью отозвался Николай. — Иван Кириллович — такой человек... Лучший в Москве! Лучший по всей России! Вам очень повезло, что он за вас взялся, — наставительно прибавил он.

— Конечно.

Восторженный тон Николая меня позабавил, но, по сути, он был прав.

— Чтобы попасть к князю, я выдержал отбор! Тридцать претендентов на место, — поведал не без самодовольства.

— Какой вы молодец! — опять же искренне похвалила я. — А что же предыдущий помощник князя?

— Предыдущий?

— Ну, тот, что до вас был. Уже, наверное, свою контору открыл подобно князю Урусову?

— Я — первый и пока единственный помощник Его светлости, — чопорно заявил Николай.

Кажется, он обиделся.

— Простите, я просто думала, князь давно практикует. А вы сказали, что только три года с ним.

— Его светлость практиковал, потом на несколько лет оставил дела, — взгляд Субботина потеплел, — а когда случилась трагедия с братом, вернулся. Как раз три года назад.

Ох, вот оно что.

— Его светлость потому и взялся вам помогать. Дело ваше ведёт Морозов, а у него с ним личные счёты.

— Какие? — тихо спросила я.

Опомнившись, Субботин замялся. Кажется, понял, что зашёл слишком далеко, болтая об Урусове. Несколько минут он боролся с собой, а я не торопила, с нарочито равнодушным видом смотрела на серую Москву, проплывавшую мимо.

— Это полицмейстер тогда Павлу пригрозил ссылкой. Мол, поедет лес валить, коли не сознаётся. Три дня его допрашивал, довёл до нервного припадка... так потом доктор сказал. Ну, и Павел не выдержал. Решил, что лучше смерть, чем позор для семьи. Вот и всё...

Николай тяжело вздохнул, да и я сидела, придавленная грузом обрушившихся на меня сведений.

Я знала, что для князя это личное. Но не знала, что настолько глубоко.

Остаток пути мы проделали в неуютном молчании, после такого говорить не хотелось. Я даже успела пожелать, что принялась расспрашивать Николая. Называется, скоротала время в пути.

Поэтому из пролётки я вышла с облегчением и, распрощавшись с Субботиным, толкнула дверь в контору стряпчего.

Там меня ждал сюрприз. Секретарь, которого я запомнила по первому визиту, недовольно моргнул, когда я спросила господина Мейерса, и нехотя процедил сквозь зубы.

— Он уехал. В жуткой спешке. Да вот нынче утром.

— Куда уехал? Надолго? Я подожду, если можно.

— Вы не поняли, мадам. Он навсегда уехал и закрыл контору.

Глава 24

Я застыла на месте, осознавая услышанное.

— А как же его дела? — осипшим голосом спросила я. — Клиенты?..

— А вы кем будете? — косо посмотрел на меня секретарь.

— Вера Дмитриевна Щербакова. Мой муж держал лавку, Игнат Щербаков. Господин Мейерс — его поверенный. Был им...

Вздохнув, секретарь нырнул под стол. Заскрипел выдвигаемый ящик, и вскоре он выпрямился и протянул мне толстый конверт без каких-либо обозначений.

— Что это?

— Я почём знаю? — секретарь по-житейски равнодушно пожал плечами. — Было велено вам передать. Господин Мейерс велел.

Сглотнув и проведя кончиком языка по внезапно пересохшему нёбу, я взяла конверт и заметила, что руки дрожали.

— Я присяду?.. — мельком посмотрела на секретаря и указала на единственный сохранившийся стул посреди беспорядка.

— Как угодно, — проскрипел мужчина.

Я села и с третьей попытки кое-как смогла распечатать конверт. На колени выпали сразу несколько листов, я схватила первый и принялась жадно читать.

«Милостивая государыня, Вера Дмитриевна!

Пишу с великою тяжестью на душе, и рука дрожит от стыда и страха. Долго я медлил, лгал самому себе и, право, надеялся, что всё уляжется, рассосётся, и мне удастся избежать этого признания. Но судьба, как видно, решила иначе.

Истина такова: я, будучи стряпчим и обязанным блюсти интересы вашего покойного супруга, а после его смерти — ваши, умолчал о деле, важнейшем для вас.

Умерла ваша дальняя родственница, тётка по женской линии, бездетная вдова, и завещание её составлено на ваше имя. Не то чтобы это было состояние баснословное — но и не гроши, нет! В завещании значатся и дом в Тверской губернии, со всеми постройками, садом и полем, здания амбарные в Москве и денежный капитал, хранящийся в Государственном банке. Сумма там значительная, способная поправить положение, закрыть долги и даже оставить запас на жизнь спокойную и обеспеченную.

Я обязан был сообщить вам об этом немедленно. Но вместо того — скрыл правду.

Почему же я скрыл сие от вас? Ах, тут уж признаюсь в своём бесстыдстве: я человек слабый, безвольный, увлекающийся, картёжник. С юности не знал меры, и не раз давал обещания себе и ближним бросить карты, но каждый раз возвращался за зелёный стол, как за петлю.

Довёл себя до того, что задолжал Степану Аксакову. Долг немалый, с процентами грабительскими.

И вот в один из тех вечеров, когда я был пьян до скотского состояния, позволил себе лишнего. Слово за слово, и проболтался. Сначала в шутку молвил, что некоторым людям в жизни везёт без меры. Степан, почуяв, стал допытываться. Я, дурак, стал бахвалиться: мол, у меня на руках бумаги о наследстве, что вашу судьбу изменит.

А он всё выпытывал, кто именно и что именно. Так и вырвал у меня признание, что вам в скором времени достанутся деньги и имение.

Узнав об этом, он стал давить на меня, грозил, что выволочет на свет мои позорные долги и лишит чина и