Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

Сергей грубо обрывает:

— Остынь. Я выбрал то, что считал правильным. И не лезь не в свое дело. Я и так рискую планами, держа ее тут, но это мой выбор. И я не позволю никому мешать.

Михаил громко фыркает:

— А Лера знает о твоих «планах»? Или ты держишь ее в золотой клетке, а мы тут с тобой меряемся, кто круче? Меня тошнит от всей этой ситуации, Сереж. Усвой: стоит ей только позвать — я вытащу ее отсюда, во что бы то ни стало.

В повисшей тишине мне кажется, что в воздухе искры. Я слышу, как кто-то меняет позу, глухо скрипит пол. Вероятно, Сергей сверлит Михаила глазами. Я затаила дыхание, а сын начинает крутиться, недовольно хлюпая губками. Надо выбираться отсюда, пока они не заметили меня.

— Не вздумай, — холодно бросает Сергей, — я сам о ней позабочусь.

— Так «заботишься», что она жить тут не хочет, — усмехается Михаил. — Ну да ладно. Поехали тогда к контракту, раз я не нужен в твоих «заботах»…

Дальше их речь соскальзывает на деловой тон, и я решаю не слушать больше. Мои руки затекли, в них уже покалывает, а малыш недовольно ворочается. Кое-как на цыпочках я отползаю к лестнице, стараясь не сорваться в бег и не привлечь внимания. Пробираюсь к боковому выходу, сердце при этом бьется как бешеное.

Оказавшись во дворе, я жадно вдыхаю прохладный воздух, будто иду на миг к спасительной воде. Садовник кончил работать, вокруг все стихло. Высокие ели покачиваются, серое небо поглощает робкие солнечные лучи. У меня дрожат колени, и я сажусь на холодную скамейку. Словно корни под ней вросли и не пускают меня дальше, пока я не переведу дыхание.

Закутываю сына в мягкий плед, и он слегка приоткрывает глаза, хмурится: — Все хорошо, милый, — шепотом бормочу, почти без звука. — Мама рядом. Мама… хочет сбежать, — добавляю, чувствую, как в горле встает горький ком. — Все равно сбежит. Только бы не слишком поздно…

Малыш сонно зевает и утыкается лбом мне в грудь. Его крошечная доверчивость пробивает меня до слез. Я прижимаюсь к нему носом, стараясь унять тряску в руках, но мысли стучат: «Как они могли? Как решали, что для меня лучше? Что я должна терпеть?»

И вдруг в тишине резкая вибрация телефона чуть не заставляет меня выронить его. Я смотрю на экран. Сердце чуть успокаивается, хотя и колотится так, что в ушах слышится гул.

Макс.

Фух.

23 глава

— Алло?..

— Лера, привет.

Голос Макса звучит сдержанно, но я без труда улавливаю в нем скрытое волнение. От этого у меня внутри все еще сильнее сжимается: так странно и непривычно слышать его именно сейчас, когда в голове кипит обида и злость на его отца, а сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди.

— Привет… — выдавливаю я, кутаясь в плед потуже. Ветер чуть обжигает лицо, и этот холодный укол помогает мне держаться, не сорваться в слезы прямо в трубку.

Секунду повисаю в молчании, не зная, о чем вообще говорить. Но Макс сам продолжает, отчасти освобождая меня от мучительных поисков слов:

— Все в порядке? Ты не звонила. Я… хотел убедиться, что у вас с малышом все нормально.

При слове «малыш» я тут же скольжу рукой по крохотной спинке Димы и невольно касаюсь его мягкого животика. Мой сынишка шевелит ручкой во сне, и сердце у меня на миг сжимается от любви и одновременно пронзающей горечи: нельзя показывать Максу, насколько все плохо.

— Да, у нас все… хорошо, — вру, стараясь говорить ровно.

На другом конце трубки воцаряется такая густая пауза, что я почти физически ощущаю, как Макс нахмуривается, ощупывая мои слова на фальшь.

— Хорошо? Уверена? — переспрашивает он, и в голосе слышится настойчивость. — Потому что тогда, у больницы, я видел, как он тебя догнал… И твое лицо. Ты была напугана, Лер.

Я невольно глотаю ком, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Нет, правда… все в норме. Но спасибо тебе, что не подошел тогда… И не сдал нас, — как можно спокойнее говорю, хотя внутри распирает горькая усмешка. Лгать становится все тяжелее, но иначе Макс кинется мне помогать, а я не хочу впутывать его и подвергать лишним рискам. Разозленный Сергей — это волна, которая может снести все на своем пути.

— Тебе не нужно изображать, будто ничего не происходит, — настаивает Макс мягко, но упорно. — Я чувствую, что все непросто. Да и отец… У него сложный характер, я знаю. Я не хочу, чтобы ты снова… пропала.

Слово «пропала» больно отзывается во мне, напоминая о тех полугодах, когда я была отрезана от сына, от мира, в безысходности «лечебницы». Макс, вероятно, догадывается, что история далека от законченности, и тревожится, что Сергей не остановится ни перед чем.

— Спасибо, Макс, — мне удается выдавить чуть более теплый тон. — Но сейчас у меня нет проблем. И… Диме действительно лучше быть здесь, чем где бы то ни было. Сергей… — я спотыкаюсь на этом имени, стараясь не представить себе его тень над головой, — он заботится о нем.

Сама внутренне содрогаюсь от фальши, которую произношу. Макс прекрасно знает, что «забота» Сергея может выглядеть пугающе. Но что я могу сказать? Признаться, что ночами просыпаюсь в панике, боясь шагов в коридоре, что он может снова заявиться, лишив меня выбора?

Вдруг Дима начинает дергаться, кряхтит и, приоткрыв крохотные глазки, недовольно морщится. Я тут же глажу его по щеке, заставляя себя говорить ровнее, хоть коленям и не удается перестать вибрировать:

— Макс, извини… малыш просыпается. Перезвоню, когда смогу, ладно?

На том конце вновь короткая пауза. Потом Макс тяжко вздыхает:

— Хорошо. Только пообещай, что если что-то случится — сразу дашь мне знать. Не хочу потерять брата. И не хочу, чтобы ты опять исчезла.

Мне приходится закрыть глаза, чтобы не разрыдаться прямо сейчас:

— Обещаю… — выдавливаю наконец.

После этого нажимаю «отбой» и, не успев отвести телефон, тяжело выдыхаю, откидываясь спиной к холодной каменной спинке скамьи. Слежу за движением рваных серых туч над головой, а внутри — ощущение, будто задыхаясь, жадно рвешь воздух. Макс спрашивает, все ли в порядке. И я его обманываю, будто сама не стою на краю пропасти. Но что поделать: пути назад нет.

Мысли