Двенадцать раз про любовь - Моник Швиттер

– Может, ее помыть?

– Нет, бесполезно, она так и будет вонять.

– И что теперь?

– Теперь я ее нюхаю. Фу, воняет! Хочешь понюхать?

– Лучше не надо.

– Оставить свинью у бабушки?

– Да, пусть у бабушки останется.

Маленький малыш спрашивает:

– Мама? Мама? Мама?

– Да, мой золотой.

– Мама?

– Да, это мама.

– Мама?

– Да, мой родной.

– Мама?

– Дай мне бабушку.

– Баба?

– Да, дай ей трубку.

– Мама?

– Да!

– Баба!

– Да, правильно, дай ей трубку.

Трубку берет Филипп.

– Она спит, что-то нужно?

– Нет.

– Ты что-то хотела спросить?

– Только как у нее дела.

– Она совсем без сил. – Филипп задыхается.

– Что случилось?

– Да ничего, – он хватает ртом воздух, – она так много спит, постоянно засыпает.

– Не думай о плохом.

– И это ты говоришь! Не могу больше разговаривать, дети опять дерутся.

Филипп знал – я рассказала ему еще до свадьбы, – что я месяцами наблюдала за ним из темной ложи, как он работал на освещенной сцене. Я спросила его о том случае с падением. Он улыбнулся. Сказал, что все не так драматично, как мне показалось. Я напомнила ему обо всем в подробностях, посекундно описала, как что было, вплоть до того момента, когда он вдруг выкинул руки в пустоту и схватил своего коллегу. Филипп кивнул. «Просто нельзя смотреть вниз, вот и все. Ты же из Швейцарии, у вас горы, ты должна об этом знать. В тот момент, когда человек падает вперед, нельзя думать: “О боже, он падает”, надо думать: “Я его сейчас поймаю”. Твой зрительный образ превращается в действие. Сначала у тебя есть картинка, потом она становится реальностью. Как в театре. Сначала проект, потом инсценировка». – «Это все так, – сказала я, – и тогда великолепно сработало, но ведь это не панацея – просто закрыть глаза и верить, что все страшное исчезнет».

«Есть такие вещи, на которые нельзя смотреть в упор – слишком страшно. Когда ты в десять лет узнаешь, что тот милый дядя, который жил на чердаке, пришел из ада, где он, как дьявол, надзирал за тем, чтобы ужас не кончался, а наоборот, даже увеличивался, чтобы горы трупов, брошенных прямо на голую землю, все росли и росли, чтобы бесчисленные узники на разных стадиях истощения, чтобы тысячи больных, скелетоподобных людей умирали в зараженных бараках, – когда ты узнаешь это в десять лет, нужно отвернуться, нельзя смотреть в эту пропасть, иначе упадешь».

До операции по удалению опухоли я сопровождала его мать на обследования в больницу. Я пригласила ее на обед: чечевичная похлебка и кружечка пива – это я ее подбила. Она сделала глоток – пена осела белыми усами над губой – и сказала: «Чудесно. Чудесно, правда? Хорошо, что у нас есть время поболтать». Я спросила, боится ли она. «Не-е-ет, – ответила она норовисто. – Если бы я позволяла страху добраться до меня, я бы уже давно не жила». Она отставила пиво, не заметив, что попала на салфетку, кружка опрокинулась.

«Как дела у псины?» – Филипп постоянно позволяет себе недружественные выпады в сторону моей собаки или напоминает мне, что собаки такой величины и такой породы (при том что это помесь) живут максимум двенадцать лет (якобы). «Еще два года, – вздыхает он, когда собирает пылесосом ее волосы, снимает с нее клеща или отнимает растерзанный детский мяч, – еще два года».

– Ей слишком жарко, – отвечаю я, – но спасибо, что спросил, рада, что ты вспомнил о собаке.

Тишина.

– Филипп, почему ты звонишь?

– Дети спят. Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– И спросить, скучаешь ли ты.

– Филипп… Скажи, это не опасно, когда ты один с двумя детьми в бассейне?

– Ты просто мне не доверяешь, в этом все дело.

– Да, дело в этом.

– Мне положить трубку?

– А ты хочешь?

Тишина.

– Ну и как, работать получается?

– Да, я пишу историю любви.

– Здорово.

– И о тебе там тоже есть.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– И что ты пишешь?

– Как мы познакомились.

– Это же прекрасно.

– Да, это было прекрасно.

– Мне положить трубку?

– Если хочешь.

– Не-е-ет, – говорит он норовисто, – не-е-ет, не хочу.