Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

Она тотчас же встала, подняла свое покрывало, закуталась в него и, подойдя к камину, стала оживлять потухший огонь, разгребая кочергой куски обгоревшей ткани. Слитки золота сверкали в пепле.

— Я оставлю тебе свой плащ, — сказал Жиль, — ты не можешь в таком виде показаться слугам.

Через плечо она презрительно бросила:

— С каких пор слуга стал человеком? Ни один из них не посмеет судить мой туалет, даже если я решу прогуливаться голышом. Но успокойся, в шкафах этого дома полно одежды, Людовик Пятнадцатый чего только не оставил в своих небольших резиденциях…

Она, казалось, занималась только огнем, но, когда Жиль был уже готов уйти, Анна вскочила и подошла к нему.

— Послушай, когда ты захочешь меня увидеть, оставь весточку в особняке на улице Мадам, одно слово с твоим адресом, а вместо подписи нарисуешь ветку пихты вроде той, что заглядывает сейчас к нам в окно. С завтрашнего дня ты можешь приходить в любое время, когда захочешь, ключ висит слева от двери в плюще.

— Я не забуду…

Он послал ей воздушный поцелуй и бегом бросился к своей лошади. Вскочив в седло. Жиль оглянулся и увидел, что Анна стоит на пороге и смотрит на него. Ее лицо говорило о сильной внутренней борьбе, лоб прорезала глубокая морщина. Наконец, решившись, она крикнула ему:

— Что касается твоей жены, то она скорей всего спрятана в замке Брюнуа. Это место секретных развлечений принца, а господин Кромо, комендант, — человек развратный и корыстолюбивый. Если принц хочет что-нибудь спрятать, он отправляет это что-то в Брюнуа…

Лошадь рванулась, взвилась на дыбы и понеслась.

— Спасибо! — крикнул Жиль, посылая графине прощальный воздушный поцелуй.

Последние слова Анны сильнее, чем слезы и объятья, заставили его поверить в любовь графини. Если уж экстравагантная дама побеспокоилась о судьбе Жюдит, это могло означать только две вещи: или она полностью капитулирует и хочет показать, что больше не будет вмешиваться в дела молодого человека, или демонстрирует глубокое понимание человеческой психологии.

В высшем свете считалось последней глупостью быть влюбленным в свою жену или в своего мужа. И, возможно, прекрасная графиня решила, что чем быстрее ее любовник соединится с женой, тем быстрее она ему прискучит.

Как ураган мчался шевалье к замку Сент-Ассиз, но, подъехав к реке, он увидел лишь удаляющуюся позолоченную корму гондолы и полотнище флага с геральдическими лилиями, волочащееся за ней по воде. Гондола направлялась в Мелен. На берегу стояла огромная взволнованная толпа. Люди делились впечатлениями. Жиль поравнялся с группой крестьян, живо обсуждавших только что произошедшее событие:

— Могло быть большое несчастье!

— Конечно! Хоть я ее не люблю, но бедные дети…

— Как же надо ненавидеть, чтобы пойти на такое преступление?!

— А вот я слышал…

— Не говорите, меня и так всего трясет…

Что же произошло? Если бы Жиль не видел, что гондола удаляется целой и невредимой, он сейчас терзался бы наихудшими подозрениями: что Ферсен выбросил не весь порох, что у мосье был предусмотрен другой способ покушения…

Чтобы наконец узнать причину всеобщего возбуждения, Жиль обратился к какому-то крестьянину, громко разглагольствующему в кругу испуганных женщин.

— Скажите, друг мой, что здесь произошло? — спросил его шевалье.

Крестьянин снял шапку и прикрикнул на женщин, чтобы они замолчали.

— Эй, вы там, спокойно! Господин меня спросил, а не вас. Вы хотите знать, сударь, что здесь произошло? Чуть не взорвали королеву с детьми, вот что произошло.

— Но каким образом?

Крестьянин рассказал, что для того, чтобы посмотреть приготовленный для нее спектакль, королева распорядилась остановить гондолу. Она сама с детьми и фрейлинами стояла на носу и милостиво глядела, как к гондоле подплывают лодки с нарядными девушками, раскидывающими цветы вокруг позолоченного корабля. Звучала музыка, народ на берегу приветствовал королеву…

Вдруг одна из лодок, в которой сидела красивая молодая девушка с большим букетом цветов, подплыла к самому носу корабля. Девушка вынула из букета зажженную свечу и попыталась поджечь корабль.

— А еще, — рассказывал крестьянин, — она выкрикивала страшные ругательства и

угрозы.

Королева стояла вся белая…

— Девушка? — сказал Жиль глухо. — Так он девушку заставил…

Внезапно, поняв, что чуть было не проговорился, Турнемин умолк. Но тут в разговор вступил другой человек: уже довольно пожилой, бедно одетый, то ли старый военный, то ли судейский священник; он сидел на каменной тумбе почти у самой кромки воды и что-то чертил тростью на земле.

— Она, — сказал он, — показалась мне очень красивой, насколько я мог судить издалека. Она поднялась, как разъяренная львица, и, размахивая своим огнем, крикнула: «Проклятая королева, сейчас ты заплатишь за все! И за несчастного Калиостро, помогавшего твоему нищему народу, и за моего возлюбленного, соблазненного и убитого тобой! Коронованная шлюха, ты умрешь от моей руки!»

— Бог мой! Кто же это?

Рассказчик пожал плечами.

— Еще не знают. Она больше ничего не успела сказать. Из соседних лодок люди бросились на нее, повалили, связали, а гребец ее лодки прыгнул в воду и скрылся. Такая ненависть в таком молодом и прекрасном существе!

— Что с ней сделали?

— Ее передали охране герцога Орлеанского.

Сейчас она в замке, за ней должна прийти карета с королевскими гвардейцами и увезти в какую-нибудь тюрьму, в Бастилию, например, если там еще есть свободные места, или в Шатле. Ее преступление очевидно: оскорбление королевы, попытка покушения, за это полагается смертная казнь.

— Похоже, вам жаль ее, сударь? — спросил Жиль, с любопытством разглядывая своего собеседника.

Больше всего в его облике поражала густая, с проседью шевелюра, свободно спадавшая длинными локонами на плечи по моде времен Людовика XIV… или по моде бретонских крестьян.

— Да, потому что эта женщина, возможно, больше заслуживает сочувствия, чем та, на которую она покушалась. Я думал, сколько же она выстрадала, если вот так, добровольно, бросилась в объятья смерти. Может, это новая Жанна д'Арк… а может быть, обыкновенная сумасшедшая, но я, верный ученик великого Руссо, оплакиваю бессмысленную жертву, принесенную юным и красивым созданьем…

— Сударь, вы случайно не бретонец?

— Бретонец? Почему? Я нормандец, писатель и путешественник. Я считаю, что Бог создал землю для всех людей, а не только для привилегированных классов… Давайте пойдем вместе в деревню, здесь уже больше нечего смотреть, — добавил он, указывая на опустевшую реку и редеющую толпу на берегу. — Я думаю, героиня дня скоро покинет замок, и, если мы встанем у решетки ограды, сможем увидеть, как она будет проходить…

— Вас она так сильно интересует? Обыкновенная преступница.

— Кто знает… Видите ли, я сейчас описываю историю молодой девушки, красивой