Никогда_не... - Таня Танич

— От и добре, шо ты осталась, Поля. Ты мени як раз и надо. Ходим за мной. Поговорить хочу.

— Что, опять? — вспоминая вчерашний допрос, с нескрываемой иронией уточняю я.

— Не опять, а знову, — отбивается он популярной присказкой и, не убирая руку, с нажимом повторяет. — Ходим, Поля. Времени в нас не так и багато, а сказать есть шо.

— Но я… С Мариной, вообще-то, хотела… — на смену моей ироничности приходит страх. Как никогда четко я понимаю, что никого из «моих» людей здесь не осталось — внимание Гордея Архиповича больше не отвлечёт на себя ни Вэл, ни Артур, ни даже Оляна.

А уж не потому ли их так легко отпустил хозяин поместья — может, хотел, чтобы они не мешали каким-то нашим разборкам?

Не будь дурой Полина, и параноиком тоже не будь! Никто тебя не собирается привязывать к сосне косами — Артур только сегодня утром говорил, что его дед совсем не самодур и вообще… Гораздо добрее, чем кажется. Только я снова начинаю в этом сомневаться, когда Марина заметившая, что я совсем не горю желанием общаться с хозяином поместья, тоже просит отпустить меня с ней на конюшни, а Гордей Архипович цыкает на неё самым бесцеремонным образом.

— А ну цыц! Ты мени указувать будешь, шо робить? Вы шо, девки, подурели? Чи страх совсем потеряли? А ну, одна бегом до роботы, друга — за мной, шагом марш! И шоб я слова лишнего не чув от вас!

Бросив на меня виноватый взгляд, Марина как бы пытается сказать — ну, прости, сделала все, что могла. Она и вправду не может ничего возразить — во-первых, спорить с хозяином здесь не принято, а во-вторых, не может подвести сестру, которая оставила непредсказуемого Руслана под ее ответственность. Поэтому только развожу руками в ответ — я все понимаю, постараюсь выкрутиться сама.

— Ходим, ходим до дому. Чужих ушей нам не надо, — оглядывая двор и убеждаясь, что все вернулось на круги своя, а местные обитатели — к работе, добавляет Гордей Архипович, и мне остаётся только послушно кивнуть.

— Не туда, — заметив, как я автоматически сворачиваю влево, в то крыло, где меня поселили, говорит хозяин, когда мы входим внутрь. — За мной иди. И мовчки. Давай пока без лишних балачок. Сюда, — направляясь в противоположную сторону, он проводит меня мимо гостевых комнат, мимо ещё одной небольшой кухоньки, мимо кладовок и котельной, где на стенах висят бойлеры и ещё какие-то диковинные штуки, и ныряет в очередной поворот.

Здесь темно, снова пахнет яблокам и сушёными фруктами — неудивительно, вот они развешаны повсюду крупными связками, и я, не удержавшись, срываю себе одну сушку.

— От и пришли, — перебирая связку ключей, незаметно оказавшейся в его руке, подводит он итог нашего путешествия вглубь таинственного дома. А я, пожёвывая то, что когда-то было сливой, стараюсь отогнать от себя ассоциации с тайной комнатой Синей Бороды, на пороге которой я оказалась. Надеюсь, у Гордея Архиповича там не хранятся скелеты предыдущих гостей, которые вели себя неподобающе и чем-то ему не угодили.

— Заходь, — его рука толкает меня за порог и, обернувшись, я с опаской смотрю через плечо. Подозрения, что он закроет меня здесь навсегда становятся вдруг почти паническими. — Заходь, не бойся. И жди меня. Я сейчас.

Если бы после этих слов раздался скрежет запираемого замка, я бы заорала от ужаса — но словам хозяина вторит только скрип закрываемой двери. А, значит, это ещё не конец.

Комната, в которой я оказалась, кажется зеркальным близнецом той, где жил Артур и где остановилась я — большая, но не светлая, а погружённая в полумрак, с высокими двустворчатыми окнами, плотно занавешенными шторами, не пропускающими дневной свет. Не решаясь отодвинуть их — кто я такая, чтобы наводить здесь свои порядки, — включаю небольшой старый светильник, стоящий посредине круглого стола, крытого льняной скатертью с тяжелыми кистями.

Несмелый огонёк бросает тёплые отблески по стенам — ничего нового, обычное жилище, каких сотни в деревнях и сёлах. Пусть я видела их не так уж много, но за время поездок по умирающим городам и заброшенным посёлкам, где мы работали и делали снимки, многие из которых потом называли чернухой, я успела выучить эти атрибуты когда-то цветущей жизни: матерчатые ковры с оленятами в лесу или лебедями на пруду, постель, покрытая вязаными покрывалами и обязательно гора подушек под накидкой, от большой к маленькой. Ещё, конечно же, репродукции картин на стенах — незамысловатые пейзажи или какие-то счастливые, обязательно работающие в поле люди. В некоторых домах вместо таких картин висели иконы, в толстых деревянных рамках под пыльным стеклом. Из них грустно и трагически смотрели грустные и трагические святые, некоторые — почему-то в окружении пластмассовых роз. Ещё рядом обязательно должны висеть фотографии родственников и пришпиленные к коврам поздравительные открытки из самых дальних уголков бывшего Союза — как последний отпечаток и тень ушедшей навсегда жизни, в которой чувствуется легкая грусть и дух умершей эпохи. Неудивительно, что и чувства в таких местах всегда охватывают тяжёлые, гнетущие — но не сейчас.

Удивительно, что в комнате, где оставил меня Гордей Архипович, несмотря на сильный отпечаток прошлого не чувствуется ни подавленности, ни грусти. Атмосфера здесь скорее музейная, без следов запущения, хоть и понимаешь, что посторонним сюда вход запрещён.

Это место не для жизни, а для воспоминаний.

Поэтому мне… интересно. В ожидании хозяина дома я прохожусь вдоль старинного большого дивана, по углам обложенного вышитыми подушками — поднимаю одну и улыбаюсь. Несмотря на то, что ожидаю увидеть классику жанра — розы, вышитые крестиком, картинка меня удивляет. Это средневековый замок в окружении поющих ласточек. Вышивка сделала так искусно, что даже я, человек далекий от рукоделия не могу не залюбоваться. Положив подушку на место, прохожу мимо трельяжа — поверхность перед зеркалом покрыта вязаной салфеткой, на которой рядом со статуэткой балерины и стеклянных рыб с открытыми ртами, стоят какие-то флаконы. Неужели духи? Еще и выглядят как винтажные раритеты. Видимо, какие-то копии или фигурки, поставленные для красоты, как и несколько старинных резных шкатулочек.

Продолжая изучать комнату, дотрагиваюсь рукой к железной спинке кровати — конечно же, ее украшает набалдашник, но краска на нем не облупленная, за мебелью здесь тщательно ухаживают. Интересно, много ли людей имеют допуск сюда? И кто поддерживает комнату в чистоте? Уж не сам ли Гордей Архипович?

С этой мыслью приближаюсь к большому фотопортрету в рамке, висящему над старой этажеркой — черно-белая фотография в традиционном, немного странноватом для современного человека стиле. На фоне искусственной пальмы, кресла-качалки и деревянной игрушечной лошадки — мужчина и женщина, молодые, одетые по моде то ли пятидесятых, то ли ранних шестидесятых — в наших краях эти десятилетия почти не различаются и сливаются для меня в одно сплошное пятно. Одинаковые цветастые платья с тонкими поясками, белые носочки, темные сандалии или туфли на ремешке, рукава-фонарики, косы веночком вокруг головы у девушек и широкие брюки, рубашки с отложенными воротничками и подрезанными рукавами у парней, иногда ещё хулиганские кепи или картузы.