Прежде чем мы стали чужими - Рене Карлино

– Она встретит нас, – ответил Мэтт, выцепляя мой фиолетовый чемоданчик с багажной ленты.

Когда мы вышли из здания аэропорта Лос-Анджелеса, к нам подъехал коричневый минивэн. Мэтт открыл скользящую боковую дверь и раскинул руки:

– Мама!

Она счастливо просияла:

– Маттиас, я так скучала! Давайте забирайтесь скорей.

– Мам, это Грейс, – сказал Мэтт. Я, волнуясь, стояла рядом, пока он грузил вещи в машину.

– Грейс, я столько слышала о тебе. И так рада наконец увидеть. Меня зовут Алетта, – она потянулась, обернувшись из-за руля, и пожала мне руку. Она говорила с легким греческим акцентом. Хрупкая, тонкокостная, с резким, но красивым лицом и таким же безукоризненным носом, как у Мэтта. В ее темных волосах мелькали седые пряди, и на ней был тонкий длинный шарф, обмотанный вокруг шеи столько раз, что напоминал ворот свитера.

– Рада познакомиться, Алетта.

Мэтт сел на переднее сиденье, а я сзади, посередине. Вместо третьего ряда кресел, обычных для минивэна, там лежала куча разных материалов и инструментов для рукоделия, включая большой металлический гончарный круг.

– Маттиас, мне только что удалось раздобыть это колесо за копейки. Но мне нужна твоя помощь, чтобы разгрузить его в Лувре, – оно тяжелое, мне самой не справиться.

– Конечно, мам.

Она взглянула на него и широко улыбнулась:

– Что, больше не мамочка? Мой сын стал слишком взрослым, чтоб называть меня мамочкой?

– Мамочка, – отозвался Мэтт писклявым детским голосом.

– Дурачок.

Видно было, как легко им друг с другом. Хотела бы я так же общаться со своей мамой.

– Грейс, Маттиас говорил мне, что ты музыкант?

– Да, я занимаюсь музыкой.

– Ты играешь на виолончели?

– Да. Я могу играть и на других инструментах, но на виолончели получается лучше всего.

– У папы Мэтта дома стоит роскошный рояль. Ты должна поиграть на нем, когда вы пойдете туда в гости. Чертовски жаль, что такой прекрасный инструмент вынужден всю жизнь выполнять роль обычного предмета мебели.

– Точно, – поддакнул Мэтт.

– Может быть. Я подумаю, что бы такое сыграть, чтобы всем понравилось, – не могу сказать, что мне понравилась эта идея. Из того, что я слышала про семью Мэтта, можно было сделать вывод, что они окажутся суровыми критиками любого искусства.

Вскоре мы въехали в узкий длинный проезд возле маленького прелестного бунгало, с крышей из дранки зеленого цвета и красно-коричневыми двустворчатыми ставнями.

Дворик перед домом выглядел как английский сад с кустами по пояс, но кусты были аккуратно выстрижены и не казались дикими зарослями. Воздух был прохладным, но ничего похожего на нью-йоркский мороз.

– Тут так красиво, – сказала я, ступив на дорожку.

– Теперь, когда мальчики выросли, у меня полно времени, чтобы возиться в саду. – Алетта отперла дверь, по обеим сторонам которой висели бронзовые лампы. – Входи, Грейс, я покажу тебе вашу комнату. Маттиас, оттащи, пожалуйста, это колесо.

Мэтт побежал обратно к машине, а мы зашли в дом.

Я не знала, чего ожидать. Она собиралась подвергнуть меня допросу третьей степени или зачитать свод правил поведения в этом доме? Я нервничала и чувствовала себя не в своей тарелке. Мы зашли в гостевую спальню, и Алетта тут же распахнула настежь окно, чтобы впустить свежий воздух – точно так же всегда делал Мэтт, входя в комнату. Они были так похожи – плавными изящными движениями, легкими характерами. Интересно, что же Мэтт унаследовал от отца? И унаследовал ли хоть что-то?

Она подошла ко мне и обхватила за плечи. Я втянула живот.

Она тепло улыбнулась.

– Не нервничай ты так. Я хотела улучить минутку, чтобы сказать тебе – Мэтт кажется таким счастливым в последнее время, и я думаю, что это связано с тобой.

– Да? – я старалась казаться спокойной.

– Ну, и я хотела сказать – добро пожаловать.

Я поставила свой чемоданчик и заметила, что она принесла сюда же сумку Мэтта.

– Большое спасибо, что пригласили меня, Алетта. Я правда очень рада, что Мэтт смог взять меня с собой на праздники.

Я указала на двойную кровать, укрытую пестрым покрывалом:

– Я буду спать здесь?

– Да, я думаю, вам будет тут удобно. Маттиас любит эту кровать.

Я сглотнула. Вам. В глазах защипало, как будто я долгое время не моргала. Может, я и правда об этом забыла. Алетта обняла меня.

– Грейс, – сказала она, смеясь. – Милая Грейс, я же не вчера родилась.

Она вышла из комнаты, оставив меня в изумлении. В изнеможении я рухнула на кровать.

Вечером, после долгого сна, мы с Мэттом сидели за большим дубовым обеденным столом. Алетта налила нам по полной тарелке горячего, душистого домашнего куриного супа.

– Ты говорил с Александром? – спросила она у Мэтта, поставив тарелки на стол.

– Нет.

Она подняла голову от тарелки и поглядела на него, нахмурившись, поверх квадратных очков, сдвинутых на самый кончик носа. Она казалась огорченной, но я не знала ее настолько хорошо, чтобы быть уверенной в этом.

– Нет, мам. Мы с Алексом не особо разговаривали и в мой последний приезд.

Она опустила вилку, взглянула на меня и снова на Мэтта.

– Вы с ним братья. В детстве вы были неразлучны. Что происходит с этой семьей? – Голос ее дрогнул.

Мэтт казался возмущенным, но постепенно его лицо смягчилось.

– Я поговорю с ним, мам. – Он протянул ей руку. Она взяла ее, поцеловала в ладонь и отпустила. – Просто я не могу отделаться от ощущения, что такие, как Алекс, держат нас за какую-то низшую расу. Вот он ходит, весь такой в розовых шортах и рубашке поло и воображает себя Адонисом, – Мэтт ухмыльнулся.

Я подавилась куском курицы и не могла удержаться от смеха. Даже Алетта не выдержала. Она хохотала, не в силах перевести дух, так что по щекам у нее покатились слезы. Еле-еле она сумела возразить:

– Эй! Он тоже мой сын.

Общее настроение внезапно прояснилось.

– Ну, ты в этом не виновата, – заметил Мэтт, все еще смеясь. Мы все с трудом переводили дыхание.

– Ох, Маттиас. Вот в этом ты пошел в отца.

– В чем – в этом? – заинтересовалась я.

Алетта тепло улыбнулась.

– Они с отцом оба легкомысленные. Ни о чем не могут думать серьезно больше двух минут, чтобы не превратить это в шутку.

– Он больше не такой, – возразил Мэтт.

Плечи Алетты все еще качались от сдерживаемого смеха.