Грехи людские - Маргарет Пембертон

Элизабет в ответ лишь тяжело вздохнула. Она-то была уверена, что Луиза Изабель удовольствуется кратким объяснением.

– Я и сама ума не приложу, – вполне искренне сказала она. – Но тем не менее он порывается сражаться на переднем крае. Уверена, что там, на Востоке, у него будет куда больше шансов, чем в Европе.

Луиза Изабель с сочувствием и озабоченностью взглянула на Элизабет, машинально проведя рукой по роскошному боа из двух красных лисиц, накинутому на ее плечи. Лисьи мордочки свешивались на элегантное платье, а хвосты ниспадали на спину принцессы.

– Как же в таком случае твоя музыка? – без обиняков спросила Луиза Изабель. – Что будет с твоей карьерой? Полагаю, он не настаивает, чтобы ты ехала с ним?

Элизабет поморщилась, но вслух ничего не сказала. Принцесса редко переходила на свой родной язык и еще реже употребляла крепкие словечки. Сейчас она изменила и тому и другому правилу.

– Черт бы его побрал! – с чувством сказала она по-испански. – Каким же он бывает подчас безмозглым! И каким недальновидным! Конечно, ты не собираешься туда ехать?

Элизабет налила себе вторую чашку чая. Ее лицо побледнело.

– Видите ли, Луиза, Адам всегда был очень добр и внимателен ко мне. И я просто не могу ему отказать. Для него это очень важно. Пожалуйста, постарайтесь и меня понять.

Принцесса открыла было рот, чтобы уверить Элизабет, что она все прекрасно понимает, но так ничего и не смогла сказать. Сейчас она поняла то, о чем следовало бы молчать.

Вот уже семь лет она наблюдала за Гарландом и его семейной жизнью. И до сих пор Луиза Изабель не замечала ни малейшего признака того, что он не вполне счастлив и не во всем принимает свою жену. Но сейчас принцесса задумалась: возможно, ее предположение, что Элизабет вышла замуж за Адама потому, что он в некотором смысле заменил ей отца, справедливо. Причем заменил очень умело и тонко. Сейчас шестым чувством принцесса поняла: так оно и есть. Элизабет вышла замуж, не будучи влюблена в Адама так страстно, как он в нее. Она просто хотела заменить им отца. И если Элизабет действительно готова сопровождать его в Гонконг именно тогда, когда ее имя стало известным в музыкальных кругах Лондона, причина вовсе не ее любовь, а скорее чувство вины перед ним.

Она задумалась о том, осознает ли сама Элизабет эту невеселую истину. Глядя на нее сейчас, Луиза понимала, что спрашивать об этом не стоит. Несмотря на их двадцатилетнюю разницу в возрасте, Элизабет никогда не воспринимала ее как представительницу иного поколения, так что не следовало сейчас об этом вспоминать. И принцесса поспешно сказала, впрочем, не слишком уверенно:

– Боже, как же часто я скучаю без Джерома!

Элизабет затушила сигарету в стеклянной пепельнице.

– И я тоже, Луиза. Я тоже.

– Отплываем семнадцатого числа следующего месяца, – сказал ей Адам.

Элизабет в ночной рубашке сидела за туалетным столиком в спальне их кенсингтонского дома и расчесывала волосы. Адам уже разделся и лег. Вокруг были разбросаны проспекты разных судоходных компаний. В одной руке он держал блокнот, в другой – карандаш. Элизабет медленно опустила щетку.

– Семнадцатое – это как раз за три дня до моего исполнения концерта Моцарта. – Ее глаза встретились в зеркале с взглядом Адама.

– Я знаю. – В его взоре была такая твердость, какую раньше Элизабет видеть не приходилось.

Она обернулась и в упор посмотрела на него. Ее охватило ощущение deja vu[4]. Казалось, она сидит в ресторане «Савой» и слышит отцовские слова: «У тебя еще будет много других концертов, Элизабет. Целая куча! А сейчас самое главное, чтобы мы оставались вместе...»

Но несмотря на уверения отца, не было у нее множества концертов. Вообще долго не было никаких выступлений. Адам как-то признался, что называл ее отца эгоистичным чудовищем, не позволяющим дочери заниматься музыкой. И вот теперь он сам поступает точно так же. Элизабет не была уверена, осознает ли он, как в этом отношении похож на Джерома. Внимательно посмотрев Адаму в глаза, она пришла к выводу: да, осознает. Осознает и стыдится этого.

Его волосы были взъерошены, пижама расстегнута на груди.

– Ты нужна мне, Бет, – с какой-то удивительной детской простотой и откровенностью сказал он, словно угадав ее мысли.

Она испытала прилив нежности. Он нуждался в ней, любил ее, всегда с предельной добротой и терпением относился к ней. И вот сейчас он просит об одолжении. Он хочет чувствовать себя моложе своих сорока девяти лет. Ему необходимо сознавать, что он участвует в защите отечества на передовых рубежах. Он во что бы то ни стало решил избежать унизительного сидения в кабинете военного ведомства, в то время как другие, более молодые мужчины будут участвовать в боях.

По толстому ковру Элизабет подошла к Адаму. Он обнял ее за талию и крепко уткнулся лицом в гладкую нежную кожу под грудью. Она прижалась головой к его щеке. У Элизабет было такое чувство, словно она внезапно постарела.

– Хорошо, отплываем семнадцатого, – через силу выговорила она.

Адам движением плеч выдал свое облегчение. Он притянул ее к себе и усадил на постель.

– Я люблю тебя... люблю тебя... люблю, Бет, – сдавленно шептал он, задыхаясь от чувства внезапно нахлынувшей благодарности. Его руки были ловкими и быстрыми, когда он снимал с Элизабет шелковое белье. – Все у нас будет хорошо, дорогая, я обещаю. А сейчас я покажу, как ужасно люблю тебя...

Когда Адам уже спал, Элизабет осторожно, чтобы не разбудить его, соскочила с постели и набросила на плечи пеньюар. Было чуть за полночь, луна ярко сияла в небе, заливая комнату своим светом. Элизабет спустилась вниз, заварила чай и, попивая его здесь же, на кухне, думала о том, как было бы замечательно наконец забеременеть. В таком случае ей пришлось бы очень скоро возвратиться в Англию. Возвратиться к нормальной жизни.

Последние шесть лет ее преподавателем был профессор Хэрок, уроженец России. Он был очень строг к Элизабет. Его переменчивый и взрывной характер поначалу вызывал у нее чувство неподдельного ужаса.

Когда она доиграла произведение до конца, он сдержанно кивнул, выражая тем самым свое благорасположение.

– Что ж, недурственно, – сказал он. – Теперь это звучит темпераментнее, громче, и общее впечатление куда лучше. – Он улыбнулся, что случалось очень редко. – А теперь поговорим о Брамсе. Я настаиваю, чтобы вы не игнорировали его произведений.

Элизабет застонала, выражая свое сдержанное отчаяние. Разговоры о фортепианных концертах Брамса с преподавателем были чем-то вроде интимной шутки. Когда профессор Хэрок впервые предложил ей сыграть концерт Брамса, это предложение повергло ее в смертельный ужас: Элизабет категорически отказывалась, будучи уверенной, что нечего и пытаться сыграть такую трудную вещь.

– Глупости! – отрезал Хэрок и жестом заставил ее замолчать. – У меня вызывает возмущение то, что Четвертый концерт Бетховена, как и концерт Шумана, почему-то принято считать дамскими произведениями, тогда как концерт Брамса рассматривают как сугубо мужскую вещь. Дескать, только мужчина может рассчитывать на его удачное исполнение. Это просто смешно! Я уверен, что вы справитесь с этим концертом! После этого разговора Элизабет отправилась домой и с невероятным упорством разучивала ноты, а затем целых две недели героически боролась с партитурой, сложнее которой ей еще не приходилось встречать за свою исполнительскую карьеру.