Мой муж – мой босс? - Яся Белая

Зинаида Сафроновна сидит на кухне и барабанит пальцами по столешнице.

— Значит, Лампе не скажите? — смотрю на женщину в упор.

Здесь, в старенькой двушке — а куда ещё она могла вернуться? — по-домашнему уютно. Странно, здесь я чувствую себя защищённой. Не то, что в доме Давлата, который так и не стал моим. Ведь дом там, где сердце. А моё сердце рассыпалось пеплом…

Грею руки о чашку чаю, смотрю на скатерть с ромбиками. Здесь, в этих стенах, я была очень счастлива и очень несчастна. Они хранят мой смех и мои слёзы. Поэтому и родные настолько.

— Не хочу тревожить, — произносит Зинаида Сафроновна. — Потом, когда родит… А так ей и без меня нервотрёпки хватает.

Что верно, то верно. Наша маленькая Лампочка — железная леди. Этим она в мать.

Но…

— Как вы вообще додумались разыграть свою смерть? Лампа и сама чуть не умерла… Да и я…

Вспоминать не хочу, глаза щиплет, в груди ноет. Как она могла?

Зинаида Сафроновна вздыхает.

— Эх, Кристя… Вам, детям, многого не понять. Мы, взрослые, стараемся беречь вас до последнего. — Она сбивает пепел с сигареты в пепельницу-паука. Борька подарил её Марку на прошлый Хэллоуин. Символично, что хэллоуинскую пепельницу сейчас использует… призрак. — Дела у меня на рынке шли неважно, — вздох, затяжка, серый пепел на чёрной керамике… — более чем неважно. Хреново шли. А тут Лампа с её двумя факультетами в разных вузах. Дочка у меня — особенная, умница, я хотела, чтобы у неё было всё лучшее… Чтобы она спокойно училась и ни о чём не думала… Раз уж бог послал мне её так поздно в награду… Вот и тянулась в нитку. Не говорила ничего. Хотела уберечь…

Да уж, уберегла… Лампа до сих пор не отошла от смерти матери. Только не истерит — не умеет просто, а замыкается, уходит в себя, винится… Мы ведь всегда считаем, что могли спасти родного человека. Что чего-то не предусмотрели.

Я знаю — тоже испытываю по отношению к Боре. Так отчего же берегла Зинаида Сафроновна свою дочь?

Вопрос не задаю — женщина его считывает сама.

— От нищеты, Кристён. Когда я… ушла… Лампа же не голодала. Даже тебе деньги подкидывала, верно?

Так и есть. Подруга, конечно, не шиковала, занималась переводами, но без финансовой «подушки», оставленной матерью, конечно же не справилась бы. Потому что переводы — заработок нестабильный: то густо, то пусто.

— В общем, — продолжает Зинаида Сафроновна, — явился однажды, будто чёртик из коробочки, перед прилавком Сан и сделал мне предложение…

— … от которого невозможно отказаться, — заканчиваю я.

Она кивает:

— Да, как и тебе.

— Вы тоже участвовали в съёмках?

Зинаида Сафровна смурнеет, видимо, думает, как лучше сказать.

— Нет, — выдыхает наконец, — где я, — показывает ладонями на себя, — и где съёмки… Это для вас — молодых, красивых… А я… у меня, скажем так, другая задача была… — глубоко затягивается. — Деньги я попросила вперёд, сразу положила на счёт в банк под хорошие проценты. И попросила их помочь сделать мой уход натуральным. Ты лично убедилась, что всё выглядело на сто процентов…

Да уж.

— А как же свидетельство о смерти? — вспоминаю тот жуткий день. — Врачи же констатировали остановку сердца.

— Есть препараты, — говорит Зинаида Сафроновна, — которые временно останавливают сердце.

— Но мы же вас хоронили! — не унимаюсь.

— Меня ли?.. — качает головой. — Ох, дети-дети, я даже рада, что вас так легко провести…

— Это подло! — заявляю я. — Лампа вас не простит.

Зинаида Сафроновна кривит губы — на пухлом толстощёком лице получается странная гримаса, будто насмешка, а не грусть.

— Имеет право… И ты тоже имеешь…

Уж не знаю, куда бы завёл нас разговор, если бы не звонок в дверь.

Открываю — курьер. В его руках — коробочка перевязанная красным бантом. Не хочу принимать, но там могут быть важные документы… Расписываюсь, отпускаю доставщика, плетусь в комнату…

Зинаида Сафроновна тут как тут — любопытствует. Пусть, мне не жалко.