Кэннон - Сабрина Пейдж

— Да, я понял, о чём ты говорил, — молвит Хендрикс. — Ну, ты опоздал, потому что я уже сделал это.

Моё сердце бешено колотится, кровь так громко стучит в ушах, что я едва слышу, о чём они говорят. Я прислоняюсь к дому и слушаю, как Хендрикс рассказывает своим друзьям, что он трахнул меня.

— Ты лживый мешок дерьма, чувак, — говорит один.

— Я тебе не верю.

— Хотите верьте, хотите нет, но мне насрать, — произносит Хендрикс. — Если ты хочешь быть третьим лишним, то валяй.

— Я не буду совать свой член туда, где был ты. Но она была чертовски классной в постели, да? Должна быть кто-то настолько горячая.

— Одна из худших, — отвечает Хендрикс. — Дохлая рыба.

— Может быть, потому, что ты делал это неправильно.

— Или потому, что ты её грёбаный брат, чувак. Это довольно неприлично, даже по твоим низким стандартам.

— Сводный брат, — говорит Хендрикс. — Мы не родственники. Но если ты хочешь её объездить, будь моим гостем. Просто помни, что я сказал. Грёбаная холодная рыба. И у неё целлюлит на заднице.

* * *

Наши дни

— Хендрикс.

Я пытаюсь открыть этот дурацкий зонт, покачиваясь на каблуках. Тем временем Хендрикс целеустремлённо пересекает задний двор, и я знаю, куда он направляется. Он направляется прямо к роще деревьев. Моей роще. Нашей роще. Место, где он поцеловал меня.

Это последнее место, куда я хотела бы последовать за ним. Я не хочу смотреть на неё снова. Мне не нужны напоминания о прошлом. И под проливным дождём, не меньше.

— Блять, — шпильки на моих ботильонах утопают в траве. — Это совершенно новая обувь, Хендрикс. Туфли за две тысячи долларов. На случай, если тебе не всё равно! — он не отвечает, и я выдёргиваю свои туфли из дурацкой травы и снимаю их, один за другим. Затем я бросаю их так сильно, как только могу, и смотрю, как они подпрыгивают на лужайке.

Мне нужно просто закончить ужин. Я должна спросить слишком красивого Тастина о банковском деле, инвестициях и о том, что, чёрт возьми, он делает в своём костюме и галстуке, покупает компании, финансирует фильмы или целый день командует людьми. Я должна найти нормального грёбаного парня.

Я не должна тащиться по лужайке босиком под проливным дождём, гоняясь за призраком из моего прошлого.

Но я не поворачиваюсь обратно к дому.

Когда я подхожу к Хендриксу, он стоит ко мне спиной.

— Ты можешь просто остановиться на секунду? — кричу я. — Ты насквозь промок.

— Неужели я не могу получить пять чёртовых минут покоя без того, чтобы ты преследовала меня? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Возвращайся к своему ужину, Эдди.

— Это не мой ужин, — отвечаю я. — Это ты меня на него затащил, а не наоборот.

— Это твоё свидание, — говорит он.

— Ты ревнуешь, — говорю я, стоя позади Хендрикса. Я хочу протянуть руку и дотронуться до него, развернуть, чтобы он посмотрел на меня, но я этого не делаю.

— Это то, что ты хочешь, чтобы я сказал, Эдди? — рычит Хендрикс. Наконец он поворачивается, хватает меня за руки, и я роняю зонтик. Я хочу, чтобы он поцеловал меня так, как целовал перед уходом в морскую пехоту. Но он этого не делает. Его хватка крепка, он прижимает меня к дереву, и грубая кора впивается мне в кожу. Дождь хлещет по нам, одежда Хендрикса промокла насквозь, его футболка наполовину прозрачна, ткань прилипает к коже, подчёркивая каждый дюйм его мускулистой груди.

— Это правда, — говорю я. — Ты ревнуешь, потому что кто-то другой интересуется мной. Скажи это.

— Ни хрена я не ревную, — отвечает он. — Какой-то придурок в костюме не получит тебя, Эдди.

— О, но ты получишь? — спрашиваю я. Его руки на мне, моё дыхание становится прерывистым, мои эмоции сбивают с толку и переполняют. Я хочу его, но не могу простить. Я хочу, чтобы он ушёл, и хочу, чтобы он остался. — А если у тебя меня не будет, ты просто притворишься, что была, верно?

Хендрикс хмурится и отступает назад, но его руки всё ещё на моих:

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Ничего, — отвечаю я. — Забудь, что я это сказала.

Внезапно мне ничего так не хочется, как убраться отсюда, но Хендрикс не двигается с места.

— К черту забывание, — говорит он. — Говори то, что должна сказать.

— Я слышала тебя той ночью, — я выпаливаю это, чувствуя себя дрожащей и уязвимой.

— Слышала что? — Хендрикс выглядит растерянным, по его лбу стекают капли дождя. Я понимаю, насколько глупа, стоя снаружи под проливным дождём, промокшая с головы до ног, босая и забрызганная грязью. Ещё глупее, потому что я зациклилась на том, что произошло пять лет назад. — Чёрт возьми, Эдди, скажи это.

— Я слышала, как ты говорил обо мне, — отвечаю я. — Той ночью. Твоя выпускная вечеринка.

— И что? — спрашивает Хендрикс. — Я уверен, ты слышала, как я всё время говорил о тебе. Я не понимаю этого.

— Я слышала, как ты сказал своим друзьям, что трахнул меня.

На его лице появляется выражение осознания, и он отпускает мои руки:

— Ох.

— Да. Ох, — я скрещиваю руки на груди и вытираю воду со лба, что приносит мне огромную пользу. Я вижу чёрные подтеки на своей руке и понимаю, что тушь, должно быть, растеклась по щекам. Наверное, я выгляжу как клоун.

— И ты злилась из-за этого пять лет? — теперь Хендрикс улыбается мне.

— Прекрати насмехаться над этим, придурок.

Волна раздражения проходит сквозь меня. Я могла бы дать ему пощёчину прямо сейчас за то, что он такой самодовольный и несносный, но вместо этого я делаю шаг вперёд и толкаю его так сильно, как только могу. Он хватает меня за запястья, и я сопротивляюсь.

— Отпусти меня, ты… придурок.

— Опять придурок, да? — спрашивает он. — Ты становишься такой непристойной, когда злишься.

— Я говорю тебе, что знаю, что ты был полным мудаком, а ты смеёшься надо мной, — сердито говорю я. — Ни черта в тебе не изменилось, Хендрикс.

— Нет, — произносит он, пристально глядя на меня. — Ни черта не изменилось.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Пошёл ты.

— Я сказал, что трахнул тебя, Эдди.

— Я знаю, что ты это сделал, — говорю я. — Я только что сказал тебе, что слышала, как ты это сказал.

— Но ты же знала меня, — произносит Хендрикс. — Ты знала меня больше, чем кто-либо другой во всем чёртовом мире, но тебе не пришло в голову, может быть, спросить, зачем я рассказал это своим друзьям? Ты не думала, что у меня, возможно, была причина?

— То, что ты сказал,