Одержимость - Х. С. Долорес

Парне?

Микки мельком упоминал в своем дневнике девушку, но я как-то не подумала, что это именно про нее.

Потому что мне стоило бы заканчивать эти игры в детектива.

Потому что я должна спокойно дожить до выпускного и не высовываться.

– Ты права, – киваю я. – Простите, не стоило мне подслушивать. Это очень невежливо. Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать вести ваши личные разговоры. И еще раз… мне правда очень жаль.

Сид фыркает.

– Ага, отличная идея.

Я разворачиваюсь, поджав хвост, но едва касаюсь ручки двери, как тихий голос окликает:

– Подожди!

Оглянувшись, вижу, что Лиз делает шаг вперед.

– Ты знала Микки? – спрашивает она, заламывая пальцы.

– Вроде того. Не скажу, что мы были друзьями, но я его знала. Мы оба были стипендиатами, – признаюсь я.

Лиз выдыхает и кивает.

– Ладно, давай поговорим.

Я удивленно вскидываю брови.

– Лиз, – вмешивается парень. – Ты уверена? Тебе необязательно разговаривать с ней.

Лиз улыбается ему дрожащими губами.

– Уверена, Алекс.

Ее друзья все еще смотрят на меня с недоверием, но Лиз выходит вперед.

– Наедине, говоришь? Тут недалеко есть неплохая кафешка. Любишь хашбрауны?

Где-то на заднем плане щелкает табло, и я начинаю сомневаться.

– Прямо сейчас я должна вернуться на трибуны. Не уверена, что мне стоит покидать кампус.

Лиз кивает.

– По опыту знаю, эти соревнования еще долго не закончатся. Успеем вернуться к финальному заплыву.

Я шумно выдыхаю.

Мне стоило бы прекратить копаться в причинах смерти Микки.

Но если мой план «спокойно дожить до выпускного и не высовываться» провалится, Лиз может дать мне что-нибудь, что смогу использовать против Адриана.

И хоть я мало чему научилась у Рика, главный урок усвоила: лучше иметь при себе нож и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь.

– Хашбраун – звучит аппетитно, – улыбаюсь я.

* * *

Пожалуй, это лучшие хашбрауны в моей жизни.

За четыре года варианты обезжиренных, низкокалорийных, из цветной капусты и сладкого батата заставили мои вкусовые рецепторы забыть вкус настоящего хашбрауна.

Но эти, залитые расплавленным сыром, поджаренные на жирном беконе, – самые настоящие.

– Похоже, тебе нравится, – замечает Лиз, поливая кленовым сиропом черничные вафли у себя на тарелке.

– Это так вкусно.

– Странно, что ты не была здесь раньше. Это место совсем рядом. Мы с Микки часто здесь бывали.

Флуоресцентные лампы закусочной «Камбуз» отбрасывают резкие тени на ее печальное лицо.

Свое название «Камбуз», судя по всему, получил в честь собаки, чья старенькая фотография – с глуповатой ухмылкой и высунутым языком – висит на стене в рамке. Крохотный островок ретро с потертыми красными виниловыми диванами и неоновой вывеской «Открыто 24 часа!».

Пустой зал в разгар дня говорит о том, что основной поток посетителей бывает здесь по вечерам. Даже наша официантка, как только приняла заказ, ушла курить куда-то в подсобку.

– Да, симпатичное местечко, – соглашаюсь я. – Даже не знала о нем раньше.

Это полуправда. Неоновые огни «Камбуза» видно из окон общежития, но еда вне стен кафетерия общежития – редкая для меня роскошь, за которую потом приходится расплачиваться неделей впроголодь. А еще крендельками и протеиновыми батончиками, которые в кафетерии незаметно распихиваю по карманам.

И все же это замечательное место.

Определенно стоит того, чтобы посидеть неделю на протеиновых батончиках.

Едва за столом грозит повиснуть неловкое молчание, я прочищаю горло и спрашиваю:

– Как долго вы, ребята, были вместе?

– Около года, – отвечает Лиз. – Я работала в букинистическом магазине, а Микки как-то зашел, чтобы попробовать продать свои старые учебники. Я и сунула записку с номером своего телефона в один из учебников. Обычно я так не делаю, но Микки был таким милым… – Лиз краснеет, как будто это было вчера. – Микки у меня первый… ну, был моим первым настоящим парнем. – Улыбка на ее лице тускнеет. – Никак не могу привыкнуть говорить о нем в прошедшем времени.

– Прошло не так много времени, – осторожно успокаиваю я.

Она хмурится.

– Ты сказала, что вы не особо дружили, как хорошо ты его знала? Я вообще не помню, чтобы Микки когда-либо упоминал имя Поппи.

– Ничего удивительного, – признаюсь я. – Мы и встречались-то, только когда готовили вместе презентации стипендии. Можно сказать, что у нас были разные круги общения.

Если Микки вообще с кем-то общался.

– Я про это не знала. – Лиз пожимает плечами. – Никогда ни с кем из Лайонсвуда не встречалась.

– Правда?

Она кивает.

– Раньше я думала, что он меня стесняется, ведь я из Сидарсвилля, но потом… – Она резко замолкает и нервно переводит взгляд с пустой стойки на меня.

– Что потом?

– Почему ты пошла за мной?

Я верчу в пальцах бумажную соломинку.

– Да я и сама не знаю почему. Просто поняла, что ты каким-то образом связана с Микки.

– С Микки, которого ты едва знала, – поправляет она. – Так тебе нужен разговор про Микки или про его смерть?

Ее лицо каменеет, но в больших карих глазах плещется боль. Свежая рана. А я тыкаю в нее пальцами.

Чувство вины начинает грызть изнутри.

Меня ведь не столько правда интересует, сколько рычаг давления на Адриана, который могут дать мне Лиз и ее горе.

– Нам вовсе не обязательно говорить о его смерти, – тихо говорю я. – Он умер совсем недавно. Ты скорбишь, и мне не хотелось бы расстраивать тебя еще больше.

Если бы во мне проснулась совесть раньше, когда я вытащила ее с соревнований…

Лиз качает головой.

– Нет, все в порядке, я хочу поговорить. С друзьями и семьей больше не могу… так что, думаю, мне это необходимо. – Она переводит взгляд на меня. – И какие бы причины ни толкнули тебя пойти за мной, думаю, тебе тоже это необходимо.

Я с ней не спорю.

Лиз отпивает кофе.

– Знаешь, Микки все время рассказывал о своих друзьях. О Лайонсвуде и ребятах он очень хорошо отзывался. Поначалу… Потом стал отменять свидания, чтобы помочь кому-нибудь с сочинением или забрать вещи из химчистки, и я начала подозревать, что так называемые «друзья» относятся к нему скорее как к прислуге, чем как к приятелю.

Мне кажется как-то неправильно соглашаться с ней и признавать, что Микки превратился в лакея, поэтому просто неловко киваю.

– Он правда… очень ценил дружбу.

Лиз качает головой.

– Я бы не сказала.

– Что ты имеешь в виду?

– Этим летом все изменилось, – поясняет она. – Это было похоже… на щелчок. Микки полностью поменял свое мнение. Он больше не был очарован Лайонсвудом, осталась только ненависть ко всему и всем. Говорил, что все без исключения – избалованные богатенькие детки, которые незаслуженно владеют своим состоянием.

– Понимаю.

Хотя странно, что я