Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Алиса закрывает глаза и чувствует, как по щекам текут слёзы. Она не вытирает их, потому что в купе никого нет, и никто не видит её слабости. Она плачет о том, что могло бы быть, если бы он позвонил, если бы приехал раньше, если бы не бросил её одну в тот день, когда она сказала ему о беременности. Она плачет о том, что её сын никогда не будет просыпаться в доме, где пахнет мамой и папой, что он будет видеть отца раз в месяц, если повезёт, и что она сама будет ненавидеть Потапа за это, даже если он будет пытаться наладить контакт.

– Ты мог бы быть другим, – шепчет она в пустоту. – Ты мог бы попытаться.

Но он не пытался. Он не пытался девять месяцев, а теперь, когда инстинкты проснулись, когда запах детёныша ударил в голову, он пришёл. Не потому, что любит её. А потому, что зверь внутри требует забрать своё. И это самое обидное – осознавать, что для него она всё ещё не человек, не женщина, которую можно потерять, а просто вместилище для его потомства, которое он теперь хочет забрать, потому что так надо.

Алиса открывает глаза, смотрит на спящего сына и чувствует, как внутри неё поднимается что-то новое – не обида, не злость, а холодная, твёрдая решимость. Она не отдаст ему ребёнка. Не позволит ему разрушить ту маленькую жизнь, которую она построила без него. Она будет защищать сына от его отца, если понадобится, – даже если для этого придётся уехать ещё дальше, сменить фамилию, скрываться. Она не позволит ему вырастить из мальчика такого же циничного, грубого, неспособного любить.

Поезд останавливается на какой-то станции, и в купе заходит женщина с девочкой лет пяти. Девочка смотрит на люльку, шепчет: «Мама, смотри, маленький», – и женщина улыбается Алисе. Алиса улыбается в ответ, и на секунду ей кажется, что всё будет хорошо. Что она справится. Что её сын вырастет счастливым, даже без отца. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами и шепчет: «Мы справимся, малыш. Обязательно справимся». Поезд снова трогается, и Алиса смотрит в окно, где мелькают поля, леса, маленькие деревни с покосившимися домами, и ей кажется, что вся её жизнь теперь – это дорога, бесконечная, без остановок, без права на ошибку. Она не знает, что ждёт её впереди, но знает, что назад дороги нет. И это главное.

Алиса провожает взглядом пролетающие за окном поля и леса, чувствует, как вагон покачивает на стыках рельсов, и внутри неё медленно утихает буря, сменяясь странной, опустошающей тишиной. Она смотрит на сына – он спит, приоткрыв рот, и его маленькие пальцы сжимают край пелёнки, будто он уже знает, что нужно держаться за то, что есть, не отпускать. Она гладит его по щеке и думает о том, что когда они приедут, она начнёт новую жизнь – без Потапа, без его дурацких шуток, без его запаха, который до сих пор стоит в её носу, как наваждение. Она забудет. Обязательно забудет. Со временем.

В её сумке, в боковом кармане, лежит телефон, который она выключила перед посадкой, чтобы не отвлекаться. И теперь, когда поезд набирает скорость, она вдруг чувствует непреодолимое желание включить его – проверить, не писал ли он. Она знает, что глупо, что он не напишет, но пальцы сами тянутся к молнии, расстёгивают карман, достают тёмный экран. Она включает телефон, ждёт, пока загрузится сеть, и видит уведомление – одно-единственное, на голосовой почте. Номер незнакомый, но она узнаёт его сразу – это Потап, у него было два номера, личный и рабочий, и она заблокировала оба, но голосовую почту не блокируют. Он звонил сегодня утром, в семь тридцать, через час после того, как она уехала с медсестрой на лифте, а он, наверное, всё ещё спал в машине на парковке.

Алиса смотрит на экран, и её сердце колотится где-то в горле. Она хочет удалить сообщение, не слушая. Хочет сделать вид, что ничего не было. Но палец уже нажимает на кнопку прослушивания, и она прижимает телефон к уху, затаив дыхание.

Сначала тишина. Потом шум – ветер, кажется, или шуршание одежды. И его голос – хриплый, непривычно тихий, без усмешки:

– Лиса… это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала. Я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…

Голос обрывается, и Алиса слышит, как он сглатывает, как тяжело дышит.

– Я люблю тебя, – говорит он, и это звучит так, будто он выдавливает из себя слова, которых никогда раньше не произносил. – Наверное. Не знаю. Просто… береги сына. Я приеду.

Короткие гудки, и запись заканчивается. Алиса сидит, прижимая телефон к уху, и чувствует, как по щекам текут слёзы. Снова, опять, сколько можно? Она смотрит на спящего ребёнка и шепчет:

– Он первый раз сказал, что любит. Через девять месяцев. На голосовую почту. Потому что не мог раньше. Не мог в глаза.

Она удаляет сообщение, выключает телефон, убирает его в сумку и закрывает глаза. Она не знает, приедет ли он на самом деле. Не знает, захочет ли она его видеть. Но знает одно – заснуть сегодня ей будет очень трудно. Поезд идёт в Великий Новгород, а её мысли уже мчатся обратно, в Питер, туда, где на пустой парковке стоит джип с огромным, растерянным медведем внутри. И этот медведь только что сказал «люблю» – в первый и, возможно, в последний раз.

Глава 14. Марципановые конфеты

Потап стоит перед цветочным киоском и чувствует себя идиотом. Он никогда не покупал цветы женщинам – не потому, что жадный, а потому, что всегда считал это дурацким ритуалом. Но сейчас он смотрит на алые розы, на белые хризантемы, на розовые лилии и не знает, что выбрать. У него нет опыта, нет привычки, нет даже интуиции – он просто стоит и тупо пялится на витрину, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

– Вам помочь? – спрашивает продавщица, девушка с тяжелыми ресницами и вечной усталостью в глазах.

– Мне… – Потап мнет в кармане банковскую карточку. – Для женщины. Которая родила. Что дарят?

– Пионы сейчас хороши, – советует девушка, показывая на нежно-розовые пушистые шары. – Или герберы. Они яркие, радостные.

– Давайте пионы в композицию, – говорит он, не глядя. – И…