Моя Марусечка - Вера Колочкова

Виктор Николаевич встал ей навстречу из кресла, оторвавшись от созерцания спортивной передачи…

– О-о-о! Кто это ко мне пожаловал? Привет от Василия Макарыча?

– От какого Василия Макарыча? – растерянно произнесла Маруся, остановившись в дверях как вкопанная.

– Ну как это – от какого? От Шукшина, конечно! Ты ж, Марусенька, у нас чисто шукшинский персонаж, ни дать ни взять…

– Ой, да ну вас, Виктор Николаевич… – засмущавшись, махнула рукой Маруся. – Чего вы меня смущаете? И никакой я вовсе не персонаж…

– Да ладно, не обижайся. Проходи давай. Я рад. Вот сюда садись, в кресло. А я на кровать сяду. Чаю хочешь, Марусь?

– Что ж, давайте…

Свекр суетливо извлек откуда-то из встроенного в стену шкафа маленький тифалевский чайник, белые чашки с блюдцами, коробку с одноразовым «пиквиком», сахарницу, расставил все это на маленьком журнальном столике.

– Ой, а может, ты зеленый любишь? У меня и зеленый есть…

– Не. Я тот зеленый, который в магазине продается, не люблю. Мы с мамой дома сами себе зеленый чай делаем. Напарим мяты, душицы, листа смородинового да вишневого, ромашки – вот и чай! Особенно после бани хорошо… Вот когда вас отсюда отпустят, обязательно к моей маме в гости съездим! И в баню нашу сходите, и чаю напьетесь, и молока парного…

– Спасибо, Марусь. Наверное, это было бы замечательно – в бане от души попариться. Жаль, что не успел я до твоей мамы доехать. Да и возможность у меня такая вряд ли представилась бы. А жаль…

– Ой, да будет еще у вас такая возможность, Виктор Николаевич! Сто раз будет! Вот выздоровеете, и сразу поедем! Чего уж вы так… А что врачи говорят, кстати? Анализы уже сделали?

– Ну да. Некоторые уже сделали, но не все еще. Плохи у меня дела, Марусь. Сказали, к срочной операции надо готовиться.

– Да вы что?! – ахнула Маруся, горестно выпучив глаза и прижав ладошки к пухлым щекам. Видно, слишком уж горестно это у нее получилось, потому что Виктор Николаевич взглянул на нее довольно странно – будто не поверил в искренность первой ее эмоции. Она даже растерялась несколько от этого его странного взгляда. Опустила руки, поникла стыдливо: – Ой, я, кажется… Наверное, не надо так было…

– Ну почему не надо, Марусь… – тихо улыбаясь, тронул ее за руку свекор. – Никогда не думай, как надо, а как не надо. Будь такой вот, какая ты есть…

– Ой, так, может, это и хорошо, что вам операцию назначили? Вырежут все нехорошее, и дело с концом! И снова здоровы будете! А? Как вы думаете?

– Не знаю, Марусь. Честно тебе скажу – и сам не знаю. У меня такое ощущение, что я будто уже и нажился на этом свете. Вдосталь. Устал будто. Странное такое ощущение, давно уже сложившееся. Ни с кем об этом не говорил, а с тобой могу. У тебя природа такая чистая, искренняя, ты меня по-бабьи и поймешь, и пожалеешь, правда? Иногда так хочется простой обыкновенной жалости, ты себе не представляешь, Марусенька! Если я не переживу операцию, ты уж поплачь обо мне…

– Ой, да как вам не стыдно даже думать про такое! – задохнувшись от возмущения и сердито хлопнув себя по коленкам, громко возмутилась Маруся. – Ишь, нажился уже он на этом свете! Сам так решил! Ощущения у него, видите ли! Да мало ли какие в жизни бывают ощущения! Мне вот тоже в детстве жить не хотелось, когда меня все кругом Муркой дразнили, и что с того? Тоже было ощущение, хоть в петлю лезь…

– Муркой? А почему Муркой?

– Да ну… Долго рассказывать. Да мы и не об этом сейчас речь ведем. Вы вот что… Вы эти ваши ощущения бросьте, Виктор Николаевич…

– Ну хорошо, хорошо… – рассмеялся он грустно, откинув назад седую голову. – Какая ты все-таки славная, Маруся! Жаль, если Ксения тебя в своих жерновах перемелет…

– А вот не перемелет! Зубы сломает! – сама удивившись твердости своего заявления, решительно проговорила Маруся. – И меня не перемелет, и Никиту я в обиду не дам!

– Ого! Это что? Вызов? – Виктор Николаевич уставился на нее весело-удивленно.

– Ну да, если хотите. Пусть будет вызов.

– Что ж. Дай тебе бог, девочка. Дай бог. Может, именно тебе как раз и удастся то, чего нам с сыном не удалось. Я ведь очень виноват перед ним, перед Никитой…

– Это вы о Наташе? – помолчав, уточнила Маруся и робко подняла на него глаза. И тут же их опустила, ругнув себя последним словом – может, не надо было…

– А откуда ты знаешь про Наташу? Кто тебе рассказал? В нашей семье это вообще-то запретная тема. Исключительное табу… – так же тихо и осторожно переспросил Виктор Николаевич, пытаясь заглянуть ей в лицо.

– Мне Ксения Львовна вчера рассказала…

– Ага. Понятно. Представляю себе, что она тебе могла рассказать.

– Да ничего, в общем, особенного. Сказала, что Наташа эта сама от Никиты ушла. Собрала вещи, написала письмо и ушла. Что он переживал потом очень, места себе не находил. Она ведь правда сама ушла, Виктор Николаевич? Разлюбила, да? Или…

– Не знаю, Марусенька… – вздохнул он грустно, подняв на нее виноватые глаза. – Но если тебе так проще, пусть будет именно так. Я понимаю тебя, конечно, – женское самолюбие и все такое прочее. Пусть будет – сама, и никто ни в чем не виноват.

– Ну зачем вы так, Виктор Николаевич? – Маруся взглянула на него сердито. – И нисколько мне не легче! Я не совсем уж дурочка деревенская, чтобы… Если хотите знать, даже наоборот! Я всю правду знать хочу! Скажите, а Никита очень ее любил, эту Наташу?

– Да. Любил. Я думаю, что и сейчас любит. Извини – ты сама просила правды, Марусенька.

Сжавшись испуганно, Маруся взглянула на него исподлобья и замолчала, пытаясь проглотить оскомину этой его откровенности. Противная такая оскомина – застряла колючкой в горле, и ни туда ни сюда. В самом деле – что ж это у нас теперь получается? Какую-то там Наташу, бывшую свою жену, Никита любит, а ее, законную, настоящую, выходит, нет? А зачем было жениться тогда? Никто его в загс на веревочке не тащил! Хотя чего это – не тащил… Как раз Ксения Львовна и тащила, сама вчера призналась…

– Ты, Марусенька, на меня не обижайся, пожалуйста, – виновато-просительно проговорил Виктор Николаевич, наблюдая за ее молчаливым смятением. – Конечно, не надо было тебе вот так, в лоб. Просто, знаешь, надоело все время лгать, лгать… Всю жизнь свою только и делал, что лгал! И себе, и другим… Когда женился на Ксении – себе лгал, что женюсь именно на ней, а не на ее деньгах. И Ксении тоже всю жизнь лгал, что люблю ее безумно. Ложь имеет коварное свойство со временем в привычку перерастать, а потом вдруг предел наступает, критическая точка, и ты уже не можешь ее перебороть… И жить во лжи больше не можешь. Вот такой я хронический оказался лгун, Маруся. Получается, даже и жалости твоей чистой недостоин.

– Ну что вы, Виктор Николаевич, не надо! – будто защищаясь от его обнаженной откровенности, выставила перед собой ладошку Маруся. – Вы просто сами на себя сейчас наговариваете! Не надо, Виктор Николаевич!