Трусики для ректора - Анна Леманн

Хоть бы очнулся!

Пожалуйста!

Очнись!

Открой глаза!

- Помогите! – кричу глядя на любимого и гладя его по руке – Помогите! – кричу еще громче.

К нам подбегают какие-то люди. Они проверяют пульс. Осматриваю его. Открываю ему насильно глаза. Светят фонариком.

- Живи! – говорю я – Живи!

- Оля! – зовет меня кто-то – С ним все будет хорошо! Отпусти его руку! Скорая помощь уже приехала!

- Живи! Живи! – повторяю я, сквозь новую волну слез.

- Он просто потерял сознание! – продолжает говорить мне этот некто.

Сейчас я не понимаю, кто это.

Да мне плевать кто это!

Главное сейчас для меня любимый.

Чувствую, как чьи-то руки меня оттаскивают от тела Ильи, но мне все равно, что меня касаются. Все мои мысли лишь о Илье.

Я все отдам ради него!

Только пусть живет!

Подхватив меня на руки меня, куда-то несут, а я наблюдаю за тем, как на носилках уносят тело любимого. Он все еще без сознания.

Меня садят в машину мачехи и тогда передо мной возникает Настя. Она обеспокоено смотрит на меня. Сзади нее стоит один из охранников, что работают на папу и всегда сопровождают меня. Видимо это он нес меня.

- Оля! – произносит она и гладит меня по щеке – Мы поедем сейчас за ними. Не переживай! С ним все будет хорошо. Он всего лишь упал с лошади и потерял сознание.

Не дождавшись от меня никакого ответа, Настя закрывает дверь, обходит машину и садится за руль. Бросив на меня последний взгляд, заводит машину.

Я всегда считала, что-то похищение было самое ужасное время в моей жизни, но сейчас было хуже. Сегодня я могла потерять любимого, а тогда это всего лишь была я.

« -Пап, а можно я пойду в Марииным? Родители купили Вите новую приставку и он пригласил меня. – отпрашиваюсь одиннадцатилетняя я у папы.

- Чуть позже, Оля. – говорит он мне и капается дальше в своих бумагах – Я через десять минут тебя сам отведу к ним.

- Хорошо, я подожду тебя в своей комнате! – сказала я и вышла из кабинета папы.

Папа не любил когда ему мешают. И согласно моим иследованиям, заканчивает быстрее, когда его не отвлекают. Поэтому я иду в свою комнату и включаю мультики про принцессу-лебедь.

Прошло десять минут… Одиннадцать… Двенадцать… Пятнадцать… Двадцать… Тридцать… Пятьдесят…

- Папа! – забегаю в кабинет папы. – Ты сказал десять минут, а уже час прошел.

- Оля, мне некогда. Освобожусь и отведу тебя. – говорит папа не взглянув на меня.

- Я хочу сейчас! Уже и так пять вечера. А в семь мы ужинаем. – насупилась я.

- Оля, подожди немного! – говорит мне папа строже.

Но ждать я не стала и спустя пять минут сама пошла сама. Дом Марииных находился в двух домах от нашего и мне нужно было всего лишь пройти эти два дома, а оттуда бы позвонила папе и сказал, что уже у Марииных.

Но дойти до Марииных я не смогла, потому что как только я вышла с территории дома и сделала три шага, то с поворота выскочила машина, остановилась около меня. Резко открылась дверь и меня втянули внутрь.

Меня затащили у салон машины и приложив что-то ко рту усыпили.

Когда я очнулась, то уже была в каком-то заброшенном здании, напоминающем склад. Вокруг воняло плесенью и сыростью. Я лежала на каком-то матрасе и была укрыта старым пледом. То теплом, потому что было холодно, а на мне были всего лишь шортики и футболка.

Меня часто выводили в другое огромное помещение, привязывали в какому-то деревянному столбу и начинали стрелять. Не в меня, а в то, что стояло сзади меня. Но они делали это так, что пули летели рядом со мной.

Я помню чувство, когда пуля пролетает над твоей головой и сердце останавливает

Когда пуля пролетает рядом с твоей рукой и все внутренности замирают.

Когда пуля летит в миллиметре от меня.

Когда вдруг ты оказываешься мишенью и цель игры: стрелять мимо.

Но тебе страшно!

Потому что ты ребенок!

Потому что хочется домой!

К папе!

В свою комнату!

Когда хочется жить!

Стрельба была любимым занятием моих похитителей, но помимо этого у них было еще одно развлечение. Они называли его «Кошки и мышка». Моя задача была за тридцать секунд убежать как можно дальше. Вдоль всего помещения были вставлены десять разных предметов: стулья, сломанные кресла, торшеры. Ровно столько предметов столько я не успевала пересечь – столько раз меня били. Не успела пробежать четыре предмета – три удара. Упала после второго предмета – восемь ударов. Они били везде, но чаще именно по попе. После таких игр все тело болело, а на попе было больно лежать, а порой и стоять.

На второй день я просекла игру и всегда в этой игре бежала к одному мужчине. Лысый, самый грозный из них, но при этом он бил слабее всех. И не так больно. Порой просто дотрагивался, но из-за предыдущих ударов все и так болело и я вскрикивала.

Он жалел меня, а я этим пользовалась.

Я выживала, как могла.

Я играла с ними, потому что хотела жить.

Играла, потому что не хотела вновь почувствовать боль.

На третьи день, когда меня спасли и вели в машину к папе я увидела полуживого того самого лысого мужчины, он улыбался мне. А вокруг него трупы тех, кто издевался надо мной.

Кровь. Улыбка доброго мучителя (именно так я его назвала, потому что всегда, когда мне приносили еду, то он давал мне еще маленькую Аленку и бил не так сильно и стрелял всегда максимально далеко от меня). Оружие. Гильзы на земле. Грязь. Все было так ужасно, омерзительно и гадко. От этого я начала плакать.

Плакать от того, что мне пришлось это все увидеть.

Я ведь еще ребенок!

Зачем мне было все это видеть!

Я должна была играть на площадке с друзьями.

Выпрашивать у папы новые куклы.

Теперь мне не хотелось ни кукол, ни игр, ничего…

Тот человек, что вел меня к папе, заметив мои слезы, отпустил мою руку и достав пистолет выстрелил в того, на кого смотрела я. В доброго мучителя.

Вы наверно решили, что я перестала говорить из-за этих трех дней? Нет! Я перестала говорить, после душераздирающего крика, когда застрелили доброго мучителя. Того самого, кто жалел меня все эти дни и был моим спасением в ужасных и грязных играх.

А прикосновения для меня стали омерзительны, после того, как тот самый человек, что застрелил доброго мучителя, подошел к нему врезал по трупу, запачкав свою перчатки в крови. А потом, вернувшись, взял за руку меня.