Белый Шанхай - Эльвира Барякина

Гибкая, веселая, драчливая, умеющая задирать ноги выше головы, Бэтти была королевой всей Киансе-роуд.

– Моя маменька – прачка при монастыре, а отец – возчик, – говорила она. – Все сестры и братья – прачки и возчики. А я, глянь-ка, коньяк из чашек пью. Фарфор тонюсенький – сломать страшно. Верно, меня все-таки подкинули.

Бэтти сдружилась с Адой, потому что та пересказывала ей вычитанные в книгах истории великих куртизанок.

– Вот видишь, видишь! – хохотала она. – Я тоже найду себе итальянского «ящера».

Итальянцы подтягивались ближе к полуночи, и, если дело происходило в пятницу, обстановка в «Гаване» становилась взрывоопасной. Американцы бросали на итальянских моряков дикие взгляды и бормотали под нос ругательства. Те, правда, не отвечали: по-английски из них никто не понимал.

Аду подцепил бледный, заикающийся паренек – мял ее руку, заглядывал в глаза. Слава богу, танцевать он не умел и потому больше сидел за столом и что-то объяснял другим «огурцам» – то ли по-датски, то ли по-шведски.

В середине зала Бэтти танцевала наимоднейший, только что появившийся в Шанхае танец чарльстон. Итальянский офицер крутил ее, длинная бисерная бахрома на платье разлеталась словно брызги. Сегодня Бэтти была темная, как негритянка, – перед работой два часа пролежала в ванне с йодом. Глаза у нее были подведены «по-египетски».

Ада медленно цедила виски с содовой (чтобы выпить как можно меньше) и все поглядывала на американского капрала, развалившегося за соседним столиком. Он выбрал Бэтти в начале вечера, но, когда пришли итальянцы, она упорхнула к ним. Капрал был пьян, курил одну папиросу за другой и, если кто-нибудь обращался к нему, огрызался, как старый бульдог. Морпехи хохотали: верно, дразнили его из-за Бэтти.

«Надо сказать управляющему, пусть охрана выпроводит его», – думала Ада.

Сон слетел с нее, она сидела на краешке стула и всем сердцем желала, чтобы капрал куда-нибудь делся. Она чуяла беду.

Официант пытался пройти между столами и нечаянно задел его локтем. Капрал вскочил, схватил беднягу за грудки и что есть силы толкнул к итальянцу. Девки завизжали, музыка оборвалась.

Итальянский офицер оставил Бэтти и от души вмазал обидчику по роже. Морпехи кинулись их разнимать. С улицы прибежали еще несколько итальянцев. Кто-то пальнул из револьвера.

Пригнувшись, Ада бросилась в задние комнаты. В гримерку уже набился десяток перепуганных девушек.

– Надо загородить дверь! – тяжело дыша, проговорила Бэтти.

Они сообща подвинули тяжелый шкап.

– Дура ты! Все из-за тебя! – крикнула Аннетт.

Бэтти отмахнулась:

– Ничего, они не смогут сюда ворваться – окон-то нет.

Снаружи доносились звуки битвы. Кто-то ударил в дверь кулаком.

– Откройте! – крикнули по-английски.

Бэтти подбоченилась:

– Пошли вон, идиоты!

Ругательства, пинки. Хлипкая дверь дрожала. Ада сидела в углу, обхватив голову руками.

– Открой, сучка!

– Только суньтесь – я буду стрелять! У меня револьвер!

Голоса за дверью стихли. Потом послышался звук, будто волокли что-то тяжелое.

– Ну так и не выйдешь отсюда, поняла?

Девушки испуганно переглянулись:

– Они что, забаррикадировали нас?

Вдруг кто-то крикнул:

– Пожар!

Из щелей вокруг двери повалил дым. Девушки завизжали, заметались. Сознание Ады начало меркнуть. Последнее, что она видела, – Аннетт изо всех сил ударила Бэтти по лицу.