Варвара не-краса без длинной косы - Вера Вкуфь

— Вижу! — чуть саму себя Анисья не оглушила, как закричала шибко. — Вижу! Жив!

А сама на Варвару глядит. Которая в мгновение первое ещё бледнее будто стала. Покачнулась на месте. А потом снова в воду заговорённую смотреть стала. Да видит Анисья — ничего там Варвара так и не увидала.

Ладно. Молодая ещё.

Отошла тогда Анисья в сторону — к своему углу. И нырнула туда, где пряжу обычно складывала. Повозилась там — долго так, что аж Варвара заинтересовалась, чего это бабка там ищет.

А та распрямилась да обратно направилась. В руках клубок небольшой неся. С мышонка размером. И цветом такой же.

Догадалась Варвара, чего бабка делать собралась. И впервые за день сегодняшний радость её взяла. Значит, не будет отговаривать.

Бросила Анисья клубок в корыто и давай в воде тёплой его водить. Водоворот делая. Сначала рукой старческой — а потом и сам закрутился. Без помощи человеческой. А за ним и клубок увлёкся. Вроде даже отливать золотом стал. Или это так от жары мерещится.

Пропитался будто клубок знанием сильным. Да сам Варе в руку и прыгнул. Обрызгав всю основательно. Варя только посильнее его в ладонях зажала. И биение внутри знакомое какое-то почуяла.

— Поторапливайся, — бабка Анисья ей велела. А сама тяжело как-то на Варю глянула. Будто знает больше гораздо, чем говорить хочет.

— Ба… А ты чего видала? — тихо очень Варвара спросила. Даже голоса своего не узнала толком.

— Чего видала! — вроде взъерепениться бабка собиралась. Да не получилось шибко. Будто виновато даже голос прозвучал, что колокол старый. — Чего видала — того и сама скоро узнаешь. А теперь иди, покуда не привязала.

Подпрыгнул на этом клубочек в руке у Варвары. А та только ладонь бабке раскрытую протянула:

— На. Привязывай.

Хитро бабка на руку Варину зыркнула. А потом собственной отмахнулась:

— Тебя привязывать — это цепь нужна. Что на быка!

Ничего ей Варя не ответила. Улыбнулась только да из дому выйти поспешила. Подумав успев, что никакой ругани ведь бабка не высказала. И остановить не попыталась. Видно, понимает она больше гораздо, чем показать пытается.

У Вари тогда в груди затеплелось. И с улыбкой да надеждой робкой выпустила она клубок промокший из рук. Который вокруг ног ей сначала закрутился, а потом и вперёд через траву побежал. Пришлось и Варваре за ним ускориться.

***

Искры буквально из-под пальцев у Годаны летят. Как только пряжу не подпаляют? Да просто затушить их Годана успевает взглядом зелёным. Глянет на искру — и сразу в снежинку та обращается. На пол земляной падает. Не тает только. А по воздуху всё к лежанке веточной перемещается. Словно на рану Тихонову заскочить старается. Не боятся эти снежинки диковинные крови оборотнической.

Тяжело Тихону вниз, на снежинки эти смотреть. Будто отрывается от этого что в голове да в груди пораненной бултыхаться начинает. На мать тоже несподручно глядеть — у той волосы длинные, цвета хвоста беличьего, то и дело сами собой в змей закрутиться стараются. А так у Годаны бывает, только когда сердитая она в край. Того и гляди в камни взглядом обращать начнёт. Так что Тихон на всякий случай в окошко землянки уставился. А за ним — лес дремучий темнеет. Непонятно даже поначалу — день на улице или ночь. В дремучести такой всё одно. Что зимой, что летом. Смешно даже Тихону стало. Да засмеяться толком не смог — сразу в груди зарезало.

Подошла к нему торопливо Годана.

— Говорила же тебе, окяанному — не собака ты, чтоб с людьми жить!

Поднесла к лицу его цепочку вытканную. Изумрудом переливающуюся.

— А я, маменька… собакой и не был, — булькнуло во рту у Тихона, так что он зубы сжать поспешил. И судорогу на лице сдержать постралася. А всё равно — щиплет и на языке, и в горле у Тихона. Хоть он виду и старается не подавать.

— Вот за это и получил… Что не был! — снова злостью глаза её зелёные сверкнули. Да только понятно Тихону — для отвода всё это. Чтоб печаль великая самому Тихону в душу не бросилась. Потому что тяжела рана у него в груди.

— Заговорённая, — выругалась почти Годана, дыры рассечённой касаясь. — Сильно кто-то на тебя осерчал…

Дёрнулся было Тихон — руку материнскую подальше отвести норовя. Потом только опомнился, что кровь оборотническая для людей только опасна. Другим-то оборотням чего?..

Видно, долго слишком с людьми прожил.

— Не на меня серчали, — голос тихо у Тихона прозвучал. И сил потому что меньше становилось. А глаза потому что припомнил. Светлые. Перепуганные. Варины.

Они у неё всегда — с детства самого резковатые были. Со сталью капельками. Смелые. Да уверенные. Иногда злые становились, если раззадориться слишком сильно да раздразнить. Да чаще — весёлые у Вари глаза были. Будто свет солнечные за ними где-то спрятался да так и норовил вылезти в любой момент. А уж если вместе с ним щёки алеть начинали…

А чего Тихон её задирал-то? И сам не знает. В детстве просто злила она его. Чем — кто знает. Вот никто не злил, а Варя эта злила. Потом по привычке больше. А дальше — чтоб не догадалась ни о чём.

А теперь… В первый раз страх такой Тихон у ней увидал. Даже когда бабка ейная в поташне чуть не угорела, не было такого взгляда дрожащего у Варвары. А сейчас… Будто разочарованной Варвара была. Когда на шкуру его звериную смотрела.

Эх… Надо было ей сразу рассказать…

Да струсил Тихон. Смалодушничал. Продлить ему очень хотелось моменты, чтоб Варя о нём не знала ничего. Чтоб так и считала человеком обычным. Как девку разочаруешь-то?

Шикнул Тихон от боли — это цепочка ему поперёк груди легла. Распекать сразу начала. Вроде и в голове от того прояснилось.

— Девку ту? — завсегда Годана прозорливостью особенной отличалась. Могла бы и не спрашивать — сама ведь видала, когда с Тихоном она по лесу гуляла. И когда Тихон не от ума великого ей раскрываться хотел.

Опасно это — раскрываться роду людскому. Не от злости оного — со страху. Один ежели не испугается, то остальные друг друга перепугают. А там народу их и не сдобровать можно — на вилах окажется.

А тут… И без вил вон чего вышло…

На дротике том магия. На смерть. В человека бы попала — не было б уже человека. А оборотническая кровь ещё сопротивляется — вон, как у Тихона грудь сильно вздымается.