Идеальные разведенные - Анна Белинская

— А-а-а… — насмешливо тянет Леон и смеется. Смеется надо мной, словно я малолетняя дурочка. — Ну считай, что это был дружеский перепих. Не загоняйся, — приподнимает бровь и с той же лукавой улыбочкой раскладывает омлет по тарелкам.

Он сказал «дружеский перепих»?

Мне не послышалось?

— То есть все те три раза за ночь для тебя были просто «дружеский перепих»? — в воздухе делаю руками кавычки. Вот это удар по самолюбию моей Богини.

— Агат, чтобы я сейчас не ответил, ты найдешь, к чему придраться. Давай просто позавтракаем. Я не хочу ругаться, — Леон садится за стол и принимается за свою порцию омлета.

Сдержанно, спокойно и уравновешенно, когда как меня выкручивает изнутри.

— А я еще не начинала ругаться, Игнатов, — складываю руки на груди и отодвигаю от себя тарелку.

Не буду есть.

Не буду и всё.

Он тяжело вздыхает.

Но молчит.

Ест, ожесточенно перебирая челюстью, а меня бесит даже это. И его сдержанность и стойкое терпение тоже бесят. Так всегда было: моя чрезмерная еврейская эмоциональность и его русское богатырское терпение.

— Зачем ты полез ко мне, Леон?

— Агат, ну зачем, а? — чуть ли не хнычет Игнатов, — всё ж так хорошо было.

— Именно. Было. Бы-ло, — по слогам проговариваю я. — Пока мы были на расстоянии друг от друга. Нам даже удавалось неплохо общаться. А сейчас мы снова ругаемся.

— Не мы, а ты, — указывает на меня вилкой с куском омлета. — Агат, просто замолчи. И ешь, — вскидывает предупреждающий взгляд, пододвигая ко мне тарелку.

— Не затыкай меня.

— Я ПРОШУ тебя, давай спокойно позавтракаем, — медленно цедит Игнатов и сжимает вилку в кулаке. На его виске вздулась венка, а на скулах заиграли желваки. Губы стиснуты в тонкую линию, он больше не жует. Я понимаю, что разозлила льва, но все равно продолжаю дразнить, просто, когда я заведена, я не могу остановиться и у меня подгорает:

— Здесь тебе не … — не успеваю договорить, потому что подпрыгиваю на месте, когда свободной раскрытой ладонью Игнатов со всей силы лупит по столу. — Ой! — испуганно вскрикиваю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Довольна? — орет низким хриплым голосом. — Этого добивалась?

Прикрываю глаза и сжимаюсь в комочек. От моего доброго и смешливого Леона ничего не остается, а вместо него появляется тот Леон, с которым мы последнее время ненавидели друг друга и постоянно ругались.

— Не ори на меня, — лопочу.

— Я просил по-хорошему, но ты же никогда не можешь вовремя заткнуться, — в его глазах шторм. Они больше не теплые, в них ураган, ливень, шквалистый ветер, разрушающий все на своем пути. — Ты не умеешь слышать и слушать, Агата. Твой рот, как помойная яма, смердящая всем подряд. Вот поэтому я с тобой и развелся.

— Что? — вскакиваю с места, пораженная его откровением. — Это я с тобой развелась, Игнатов, потому что ты — никудышный муж и семьянин, — тычу в него пальцем. — Тебя дома практически не бывало, потому что была всегда РАБОТА, только твоя обожаемая работа, — выплевываю ему прямо в лицо.

— Моя обожаемая работа приносит деньги, за которые я купил тебе машину, чтобы твоя худая задница не мерзла на остановках. Купил квартиру, чтобы твоей заднице было комфортно и уютно. Открыл тебе студию, где ты целыми днями торчишь со своими принцессами, мне продолжать дальше? — Игнатов резко вскакивает, отчего высокий стул с глухим ударом падает на пол.

Жмурюсь.

Мы опять ругаемся.

Опять обливаем друг друга грязью.

Но мы же нашли правильный и верный выход — развелись, так почему же опять стоим напротив друг друга и кидаемся обвинениями?

— Да пошел ты.

Меня душит обида и злость.

Ненавижу.

Ненавижу.

Забегаю в гостиную, рыщу глаза в поисках одежды. Нахожу смятое платье, надеваю и мучаюсь с застежкой, нервно дергая молнию.

Внутри ядерные бомбы взрываются.

Чувствую теплое прикосновение к рукам на спине.

— Давай помогу, — голос вкрадчивый и вновь теплый.

— Не трогай меня, — грозно рычу и пытаюсь сбросить его руки.

Но Леон ловко обхватывает мою талию и спиной прижимает к своей груди. Я трепыхаюсь, извиваюсь, но силы не равны, и мне приходится сдаться, на мгновение замерев в родных сильных руках.

— Агат, прости. Всё было по-настоящему. Я скучаю по тебе, — шепчет этот искуситель мне в ухо.

Прикрываю глаза.

Не надо, не надо, прошу тебя, не рви мое еврейское впечатлительное сердце, ведь я тоже скучаю по тебе. А так быть не должно…

— Ничего не хочу слушать, отойди.

Еще несколько секунд Леон дышит мне в макушку, а потом разъединяет руки, и мне становится холодно.

Беру сумку, обуваюсь и выхожу в подъезд, прикрывая за собой входную дверь.

Весь день я как на иголках.

Меня бросает из крайности в крайность: я то ругаю себя, то жалею. Очень много думаю и вновь проигрываю в голове всё то, что мы наговорили друг другу. Сейчас, ближе к вечеру, понимаю, что из нас двоих полным неадекватом и тупицей выглядела я. Я действительно не умею вовремя закрыть рот и проявить женскую хитрость — промолчать. Ведь с самого пробуждения я вела себя неправильно: сначала накинулась на Леона с обвинениями, потом и вовсе выводила на эмоции. Моя бабушка всегда говорила, что еврейская женщина никогда не позволит себе лишнего: ни в разговорах, ни в поведении, она мудра и не поддается эмоциям. А я, видимо, на семьдесят процентов русская: эмоциональная, взрывная, чрезмерно импульсивная.

Рассмотрев ситуацию под другим углом, я делаю вывод, что именно я виновата в нашей сегодняшней ссоре.

На душе тяжелый камень, не дающий свободно дышать и существовать. Мне нужно срочно унять раздирающее чувство вины, поэтому сразу после работы решаю ехать к Игнатову.

Колочу в который раз в дверь, но мне опять не торопятся открывать дверь. Снова спит?

Заношу руку в очередном ударе, но дверь открывается, и на пороге возникает Леон с голым торсом.

Ну точно