Развод. Временное перемирие - Лия Латте

На их место пришла такая ледяная, такая черная ярость, что я сама себя испугалась. Я посмотрела на спящего Кирилла.

«Спасти меня от самой себя?»

Я не буду бежать. Я не буду плакать.

Я их. Всех. Уничтожу.

Руки больше не тряслись. Быстро, четко я делаю скриншот. Пересылаю его. Куда? Дмитрию? Нет, он в «ссылке», изолирован.

Я пересылаю его Семену Борисовичу, детективу. Хорошо, что я запомнила его номер наизусть. Прошу вызвать полицию и помочь мне.

Я удаляю сообщение с его телефона. Стираю следы. Теперь самое страшное — вернуть телефон на место.

Я снова встала. Снова на цыпочках через всю комнату. Я подошла к его стороне кровати. Он дышал ровно.

Я наклонилась, протягивая руку к тумбочке…

— Кать?

Я замерла. Моя рука была в сантиметре от тумбочки.

Он проснулся.

Он медленно сел на кровати и теперь смотрел прямо на меня — на меня, стоящую над ним с его телефоном в руке.

— Ты почему не спишь?

Глава 36

Воздух в комнате загустел, стал плотным, в нем, казалось, можно было утонуть. Я не двигалась. Рука застыла в сантиметре от тумбочки.

Поймана.

Его глаза медленно фокусировались в полумраке. Я видела, как сон уходит с его лица, сменяясь холодной, анализирующей жесткостью. Он не просто проснулся. Он оценил сцену: я, стоящая над ним, и моя рука, с его телефоном.

— Что ты делаешь?

Голос был тихим. Спокойным. И от этого спокойствия спину продрало морозом.

Я не могла солгать. Я не могла ничего придумать, не могла придумать оправдания.

Я сделала единственное, что могла. Я заплакала.

Я позволила той ледяной ярости, что кипела во мне, испариться, и выпустила на волю тот первобытный ужас, который сидел под ней.

— Он… он светился! — мой голос сорвался на всхлип. Я отшатнулась от кровати, упираясь спиной в холодную стену, и медленно осела на пол. — Я… я испугалась…

— Испугалась? — он сел на кровати. Он мне не верил. Его взгляд был тяжелым, изучающим.

— Я не знала, который час! — закричала я, уже по-настоящему рыдая. Я была в ужасе. Я была в ловушке, меня поймали, и я рыдала от собственного бессилия. — Я думала, это утро! Я думала, уже… уже десять!

Я сжалась на полу, закрыв лицо руками, колотя ладонью по ковру.

Он молчал.

Я слышала, как он взял телефон. Щелчок разблокировки.

Мое сердце остановилось.

Он как-то сейчас все поймет, точно поймет…

Тишина. Долгая, мучительная тишина, нарушаемая только моими собственными судорожными всхлипами. Я ждала удара. Я ждала, что он сейчас схватит меня за волосы.

— Ты, — сказал он наконец.

Я подняла на него заплаканное лицо. Он смотрел на экран, потом на меня.

— Ты боишься меня?

Он даже не стал проверять.

Он посмотрел на меня, как на что-то жалкое.

— Встань, — приказал он.

Я не пошевелилась.

— Встань.

Он подошел, рывком поднял меня с пола и швырнул на кровать, на мою половину.

— Ты невыносима, — бросил он. — Просто спи. Утром все закончится.

Он лег рядом и снова отвернулся. Я лежала в темноте, и меня трясло. Но уже не от страха. Я смотрела в его спину. Снаружи — покорность. Внутри — чистый, дистиллированный яд.

Остаток ночи я не спала. Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как тикают часы.

Шесть утра. Семь. Восемь.

В восемь пятнадцать он проснулся. Встал, принял душ, как ни в чем не бывало. Звук воды был пыткой. Я слышала, как он насвистывает. Звук этой фальшивой, беззаботной мелодии впивался в мой мозг, как сверло.

Он вышел из ванной, застегивая манжеты дорогой рубашки.

— Вставай, — бросил он, не глядя на меня. — Приведи себя в порядок. Ты должна выглядеть прилично. Кофе принесу сюда.

Он открыл дверь ключом. Свобода? Нет. Он вышел, и я снова услышала, как ключ поворачивается в замке снаружи. Он запер меня.

Я была одна.

Я подошла к окну. Внизу, у ворот, никого не было. Пусто.

Ровно в девять утра, как и было сказано в том сообщении, раздался звонок в дверь. Я слышала его даже со второго этажа.

Он приехал. Антонов.

Я опустилась на край кровати. Я вдруг почувствовала ледяной холод, идущий от ступней. Я посмотрела на часы. Девять ноль пять. Где же Семен Борисович? Где полиция? Он не получил сообщение? Или он не поверил?

Шаги в коридоре. Ключ в замке.

Дверь открылась.

Вошел Кирилл. Его лицо было спокойным, почти торжественным. За ним… бабушка. В своем кресле-каталке. Она молча въехала в комнату и остановилась у двери, перекрывая выход.

— Доброе утро, деточка, — ее голос был приторно-сладким. — Готова к новому дню?

— Доктор Антонов уже здесь, — сказал Кирилл, закрывая за собой дверь. Он не запирал ее. В этом больше не было нужды. Бабушка была стражником. — Он принес тебе то, что поможет успокоиться перед встречей. Ты выглядишь бледной.

Это был не вопрос.

— Нет… — прошептала я, медленно пятясь к окну. — Мне не нужно. Я в порядке.

— Катя, не начинай, — он устало вздохнул, как будто я была несносным ребенком. — Мы же все решили. Это просто укол, чтобы ты не нервничала.

Он кивнул бабушке.

— А теперь, — Кирилл улыбнулся, — давай позовем доктора.

Дверь открылась и в комнату вошел Антонов.

Он был дорогом костюме, с галстуком, без халата. И с небольшим металлическим кейсом в руке. Он открыл его с деловитым щелчком. Внутри, на черном бархате, лежал один-единственный, уже наполненный шприц.

— Нет! НЕ-Е-ЕТ! — я закричала.

Я больше не была сломленной куклой. Я была зверем, которому нечего терять. Я схватила с туалетного столика тяжелый флакон его парфюма и швырнула его в них.

Кирилл легко увернулся. Флакон разлетелся вдребезги о стену, и комната наполнилась удушливым запахом.

— Держи ее! — крикнул он бабушке.

Он бросился на меня. Я отбивалась, царапалась, кусалась, но он был сильнее. Он схватил меня за запястья и прижал к стене.

— Держите руку! — приказал он бабушке.

И она, моя родная бабушка, подъехала на своем кресле и своей рукой, покрытой пергаментной кожей, схватила меня за локоть с мертвой, совершенно не старческой хваткой, обнажая вену.

Антонов подходил ко мне. Он смотрел не на меня, а