Бывшие. Нам (не) суждено - Нонна Нидар

— Какую?

— Что пора и тебе напомнить о том, как нам было хорошо.

Волнительный шёпот в ухо рождает мурашки по всему телу и сладкое, манящее томление между бёдер.

Освобождаю одну руку, чтобы закинуть ему за шею. Ерошу короткий ёжик на затылке, чуть царапая ногтями.

— Было? — шёпотом.

— Было.

Его губы на моей шее. Забытый плед опускается на пол у наших ног.

— И будет.

Алекс прикусывает чувствительное место в основании шеи. Ахаю от горячей искры, что проносится по позвоночнику, врезаясь прямо в копчик. Закусываю губу от мгновенно распустившегося желания.

И упирающийся мне в ягодицы член не способствует здравому смыслу.

— А остальное? — спрашиваю срывающимся шёпотом.

Имея в виду, что Алекс должен рассказать ещё многое. И он понимает.

— Позже.

Его руки блокируют меня между ограждением и горячим телом. Разворачиваюсь, чтобы достойно встретить жадный, голодный поцелуй. Впервые полностью отдаю себе отчёт в том, что исполняю.

И трижды плевать, что мы в общественном месте, а время самое неподходящее.

Нам плевать, но мир не стоит на месте.

— Алекс, — на балкон выходит ещё один незнакомый мужчина.

Я вижу тёмный костюм и скрытое в тени лицо, но Громов замирает. Видимо, узнаёт, кто это, по голосу.

Но всё равно, перед тем как отвлечься окончательно, сначала касается лбом моего лба. Мы стоим так несколько долгих секунд.

— Пять минут, любимая.

Громов тяжело дышит, в его голосе звучит волнующая хрипотца.

— Пять минут, и мы свалим с этой ярмарки тщеславия. А потом проведём вечер вдвоём. И ночь… которую ты мне обещала.

Моё тело вибрирует, созвучное его планам. Мозг ещё пытается возразить, что день мы не оговаривали и, вообще, некрасиво спать с начальством, но кто его слушает.

— Хорошо.

И Алекс поднимает удивлённый взгляд.

— Хорошо?

Вместо ответа прикусываю губу и киваю.

— То есть это да? — не угомонится он.

А мужчина у дверей деликатно покашливает.

— Любимая?

— Иди, тебя ждут, — с улыбкой качаю головой.

Потянувшись, едва касаюсь губами его щеки. Чувствую, как на мгновение его рука сильнее сжимается на моей талии.

А потом Алекс Громов снова накидывает мне не плечи плед и уходит не оглядываясь. Вызывая глупую улыбку оттого, что я точно знаю — если обернётся, уже не сможет уйти.

Мда.

Обратно в зал не хочется, и я опираюсь локтями на ограждение. Взгляд цепляется за хорошо освещённые крыши, скользит по электропроводам.

Свежий воздух бодрит дух, а тепло пледа радует тело. Ещё бы кто-то привёл в порядок мозг, который вдруг целиком и полностью перекинулся на сторону Громова.

А всё почему? А всё потому, что старая любовь не вянет, что бы ни твердили интернетные умники. Особенно когда эта любовь с Алексом Громовым. И чертовски приятно, что он ведёт себя так — заботливо, искренне, честно.

Подавляет даже не мои бунты, а только намёки на них. И при этом не требует ничего взамен.

А потом проведём вечер вдвоём. И ночь… которую ты мне обещала.

Ладно, всерьёз не требует. Ведь я точно знаю, откажи я и он не стал бы настаивать.

Вот только сил отказать всё меньше.

А ещё эта его выходка в названием компании. Подумать только!

Лёгкая улыбка никак не сходит с моего лица. И это тем удивительнее, что каких-то пару дней назад Громов виделся циничным эгоистом, все интересы которого сводятся к сексу. А это его: «На колени!»

Покачав головой, понимаю, что начни Громов с себя сегодняшнего, всё сложилось бы по-другому. С другой стороны — сегодняшнего его я могла и не выслушать, а так он не оставил мне выбора.

Метод шоковой терапии по-Громовски.

Фыркнув, чувствую, как в локти вдавливаются все неровности ограждения. Самое время вернуться в зал.

Кстати, пять минут уже прошли? В любом случае, на улице окончательно похолодало.

Выпрямляюсь, всё ещё глядя на город передо мной. Красивый, опасный, готовый затянуть каждого мотылька, кто летит на него, как в огонь. Прямо как Громов.

Но додумать мысль я не успеваю. Вздрагиваю от резкого шороха, а потом на затылок обрушивается страшная, разрывающая боль.

Глава 37

В себя прихожу урывками.

Сначала чувствую тряску, словно быстро еду по кочкам. Голова мотается из стороны в сторону, а потом сильно ударяется обо что-то металлическое. Новый взрыв сверхновой отключает меня ещё на какое-то время.

В следующий раз, когда осознаю себя, меня уже не трясёт. Но вперёд картинки приходит запах — затхлый, влажный запах плесени, сырой земли и грибов.

— Рано, — хмыкает кто-то.

И удара я не чувствую, но, когда снова открываю глаза, рядом никого нет. На полу тусклая полоска света. Она плохо, но всё-таки подсвечивает неровности бетонного пола, в котором то и дело находятся выбоины и бетонная крошка.

Полумрак.

Пытаясь привстать из лежачего положения, слышу скрип раскладушки.

Из высокого, маленького и круглого окна, больше похожего на вентиляцию, и падает та полоска света. Но я не слышу ни отдалённого звука машин, ни других городских звуков. Пения птиц, как если бы меня привезли в лес, тоже нет… хотя какие птицы в середине ноября!

Потянувшись, обнаруживаю себя в наручниках. Только по звону металлических браслетов друг о друга узнаю, что слуха я всё-таки не лишилась — такая мёртвая тишина стоит вокруг. А вот свободы, похоже, что да.

Мне хватает дёрнуть несколько раз, чтобы понять — меня приковали к старой раскладушке, накрытой ватным матрасом, на котором я сейчас и сидела.

И что это, вообще, такое?

Вряд ли Алекс решил устроить такие ролевые игры. Но кому я тогда сдалась? Претендентам на роль управляющего, которых я обошла? Каролине? Её отцу?

Или Колиному начальнику? Как его звали? Медведь?

При одном только воспоминании о зверином оскале моего недолгого попутчика по спине ползёт неприятный холодок, а желудок тревожно сжимается.

Да нет, не может быть. Мы же не в девяностых и не в дешёвом боевике про переделы собственности. Двадцать первый век. Бандиты если и существуют, то давно замаскированы под бизнесменов, и предпочитают сражаться долларами и биткоинами вместо АК-47 и Стечкиных.

Но какие ещё есть варианты?

Оглядываюсь ещё раз, но в небольшом помещении с бетонными стенами, потолком и полом нет ничего, кроме раскладушки, пустого железного ведра и меня.

И двери — основательной, железной, как в фильмах про ядерные бункеры.

И как раз эта дверь, словно повинуясь моим мыслям, начинает медленно,