Вилья на час, Каринья навсегда - Ольга Горышина

Мама целует меня в лоб, щеки, губы, а я влажными глазами ищу на ее лице следы белил, скрывших в день похорон последствия аварии — их нет, одни морщинки — все до единой и плюс еще одна — та, что появилась, когда я в то последнее утро шарахнула дверью.

— Прости меня, прости, — наконец произнесла я первое слово и добавила к нему самое первое: — Мама! Мамочка…

И снова ткнулась носом ей в плечо. Мягкое, не то, что эта ледяная подушка.

— За что ты просишь прощение? — спросила она с той же улыбкой, с какой просила показать рисунки из детского сада.

Я покачала головой и хотела спрятать глаза, но испугалась, что мама исчезнет. Уже навсегда.

— Я не помню, мама. Не помню. Но ты обиделась. Я знаю.

— А я помню, — мама провела рукой по моим волосам. — Только не скажу. Но я тебя простила. Как ты закрыла дверь, так сразу и простила.

— Мама… — Я крепче обхватила ее за шею. — Мамочка, спасибо! Мамочка, как же я тебя люблю. Как мне без тебя плохо. Мама, я не хочу, не хочу…

— Ты должна, — мама отстранила меня и взглянула слишком строго, будто ругала за несделанную домашку. — Ты столько всего еще должна сделать. Только об одном прошу — не принимай его обратно.

Я на целую секунду впала в ступор, решив, что мама говорит про Альберта. Нет, конечно же, это Димка. Она просто не знает…

— Мам, Лена ведь бе…

— Уже нет, — перебила меня мама, беря за руку. — Он уже ангелочек. Ему будет здесь лучше. Не принимай Диму обратно.

— Ты что, мам! — В жизни я бы отскочила и возмущенно замахала руками, но сейчас я боялась потерять мамины пальцы. Потерять навсегда после трех лет. — Никогда! Я уже забыла Димку и не буду больше плакать, обещаю. Мам, как ты здесь?

— Хорошо, — улыбнулась она. — Жду тебя. И буду ждать еще очень долго. Не торопись, — и тут же добавила: — Кто мог подумать, что я увижу тебя.

— Я тоже не могла подумать.

Я пошевелила плечами, и мама заулыбалась, глядя на дрожащие за моей спиной крылья.

— Как у ангела, — прошептала она.

— Нет, мама, как у Вильи. У девушки, которая при жизни очень любила танцевать.

— При жизни? — мамин голос дрогнул. — Не говори так. Ты живая, моя доченька. Живая.

— Да, живая, но уже другая. Та, что танцевала с мальчиком Димой, умерла, и я похоронила ее на кладбище Святого Петра, это в Зальцбурге. Пусть она там и остается. В Питер вернется та, которая станет танцевать только с тем, кому не мешают яйца… Прости, мама, за грубость, но других слов у меня для него не осталось. Я никогда… Никогда больше не заплачу из-за Димки, обещаю. Ты точно простила меня?

Я почти проглотила вопрос из-за подступивших слез. Мама в ответ просто обняла меня, и я расплакалась. Она гладила меня по плечам, потому что спину закрывали дрожащие крылья. Я открыла рот, но смогла лишь застонать — тихое щебетание птиц заглушила пронзительная трель, служившая на моем телефоне будильником.

— Нет! — вцепилась я в руки мамы, но они оттолкнули меня.

— Возвращайся в мир живых. Прошу тебя! Ради меня! Ради меня будь счастлива!

— Мама, нет! — все пыталась я удержать ускользающие руки. — Я не хочу, мама! Нет, не так быстро. Мама, останься!

Но я хватала лишь воздух. Мамин голос тихо повторял «Прощай, прощай, прощай», а саму ее из-за слез я уже не различала. И когда все померкло, я выкрикнула в темноту срывающимся голосом:

— Прощай, мама!

21.

И упала на траву, ставшую из золотой вновь зеленой. Хотелось зарыться в нее лицом и рыдать, рыдать, рыдать… Но земля подо мной задрожала и разверзлась. Я глянула вниз и зажмурилась от яркого света. Поднялась и вытерла рукавом лицо. Карабкаться на небеса трудно, а слетать с небес — легко, и я, сложив крылья, камнем пала на землю. Желая разбиться и вернуться обратно уже без крыльев. Навсегда. Но земли я так и не достигла. Меня что-то удержало в воздухе. Или кто-то.

— Дура! Я не для того добывал тебе крылья! Попросила б — перерезал бы глотку и закопал под деревом. Назад бы уж точно не вернулась. Дура!

Альберт поставил меня на землю и оттолкнул. Я упала на спину, но не ударилась — крылья оказались очень мягкими. Я заплакала от другой боли и закрыла глаза, чтобы не видеть луны. И чтобы проснуться окончательно. Однако будильник перестал звонить, но сколько бы я ни шарила вокруг, находила лишь траву, но не простынь с телефоном. А потом отыскала чьи-то пальцы и села, все так же с закрытыми глазами, но когда теплая ладонь стерла со щек слезы, я вновь взглянула на мир. Вернее, в лицо Альберта.

— Кто ты? — спросила я едва слышно, боясь, что любой более сильный звук разорвет грудь, которая невыносимо болела от работающего на пределе сердца.

— Я же сказал — вампир.

Он стоял передо мной на коленях. В брюках, но без пиджака. Как я его и оставила.

— Чего я только не передумала! Ты у меня был и психологом, и актером, и просто сумасшедшим… А оказался всего-навсего вампиром…

— Вот глупая! Я ведь сразу сказал тебе, кто я… И не уставал повторять.

— А я и сейчас не верю, что ты вампир. На черта ты тоже не похож. Кто ты? Ангел смерти? Кто?

Жаль, что пиджак с него я уже сорвала. За плечи не потреплешь. Только обнимешь. И я повисла у него на шее. На груди его было спокойно: и крылья не так давили, и слезы были не видны. А они все бежали и бежали. А я все ждала и ждала ответа от утешавшего меня существа. Кто он?

— Вампир. Встающий из гроба мертвец, пьющий кровь живых. Вампир.

— Ты спишь без гроба. Кровь не пьешь. И