Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

Смотрю на сообщение.

Сын.

Который рисует меня с медведем.

Который — знает что-то, чего не должен знать.

Набираю ответ:

«Расскажу, когда приеду».

Отправляю.

И думаю: скоро.

Скоро — приеду.

Скоро — расскажу.

Скоро — всё изменится.

Или — не изменится ничего.

Но медведь — белый, молчаливый, терпеливый — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — ждёт.

И я — не подведу.

Наверное.

Может быть.

Посмотрим.

Хотя нет.

Хватит «посмотрим».

Хватит «может быть».

Хватит — врать.

Пора — жить.

По-настоящему.

Одной жизнью.

С одним человеком.

С самим собой.

Допиваю кофе.

Встаю.

Иду — работать.

Потому что — понедельник.

Потому что — ресторан.

Потому что — жизнь продолжается.

Даже когда ты — идиот.

Даже когда у тебя — четыре жены.

Даже когда белый медведь — молчит.

Но — улыбается.

Понедельник.

Москва.

Город, который никогда не спит — потому что ему некогда. Потому что если ты спишь в Москве — ты уже проиграл. Ты отстал. Ты выпал из обоймы. Пока ты видел сны про белых медведей — кто-то открыл стартап, закрыл стартап, обанкротился, поднялся и снова открыл стартап.

Москва не ждёт.

Москва — город роботов.

Только роботы здесь — из мяса и костей. Ходят по улицам с лицами, на которых написано: «Не трогай меня, я занят, я важный, у меня дедлайн вчера».

Выхожу из дома на Остоженке.

Восемь тридцать. Самый час пик. Самое пекло. Самый ад — московский, автомобильный, беспощадный.

BMW стоит во дворе — чёрный, злой, готовый к бою. Но я знаю: бой будет неравным. Я против девяти миллионов. Девять миллионов — против меня. И все мы — против здравого смысла.

Сажусь.

Завожу.

Выезжаю.

И сразу — пробка.

Не через пять минут. Не через два квартала. Сразу. Вот я выехал со двора — и вот она, родная, московская, бесконечная.

Машины стоят — плотно, как сардины в банке. Только сардины хотя бы мёртвые, им не больно. А эти — живые. Внутри каждой машины — человек. Или несколько. И все они смотрят вперёд с выражением людей, которые давно потеряли веру в человечество.

Я — один из них.

Гоги Джапаридзе. Ресторатор. Грузин. Мужчина с четырьмя жёнами и одним кризисом среднего возраста размером с Ключевскую сопку.

И я стою в пробке на Остоженке в понедельник утром.

Как все.

Как всегда.

Навигатор говорит: «Время в пути — сорок пять минут».

Врёт.

Навигаторы в Москве всегда врут. Это их работа. Давать надежду, а потом — отбирать. Как женщины. Как жизнь. Как всё.

Сорок пять минут — это если повезёт. Если не повезёт — час. Если совсем не повезёт — два. Если случится апокалипсис — три, но тогда уже неважно, потому что ресторан сгорит вместе со всем остальным.

Ползу.

Метр. Ещё метр. Ещё.

Машина впереди — белый Порше Кайен. За рулём — блондинка. Красится. Смотрит в зеркало. Наносит помаду так, будто от этого зависит судьба мира.

Может, и зависит.

В Москве никогда не знаешь.

Машина слева — старый Форд Фокус. За рулём — мужик лет сорока, в костюме, с галстуком, с выражением лица, которое говорит: «Я ненавижу свою жизнь, но у меня ипотека».

Я его понимаю.

У меня нет ипотеки — но есть кое-что похуже. Четыре комплекта ожиданий. Четыре комплекта обязательств. Четыре женщины, каждая из которых думает, что она — единственная.

Ипотека — это хотя бы честно.

Машина справа — жёлтое такси. За рулём — парень лет двадцати пяти, в наушниках, качает головой в такт музыке, которую я не слышу. Ему плевать на пробку. Ему плевать на всё. Он молодой. Он ещё не знает, что жизнь — это когда ты стоишь в пробке и думаешь о том, как всё испортил.

Счастливый человек.

Телефон звонит.

Чёрный. Лия.

— Да?

— Гоги, ты где?

— В пробке.

— Где именно?

— На Остоженке.

— Ты только выехал?!

— Пять минут назад.

— Пять минут?! Уже пять минут — и ты ещё на Остоженке?!

— Лия, это Москва.

— Я знаю, что это Москва! Я живу в этой Москве тридцать лет!

— Тогда ты знаешь, что пробки — это нормально.

— Нормально — это когда ты успеваешь на работу! А у нас СЭС в десять!

СЭС.

Проверка.

Та самая, которую обещали вчера.

— Я помню.

— Помнишь?! И что — помнишь?! Помнить мало! Надо быть на месте!

— Буду.

— Когда?!

— Когда доеду.

— Это не ответ, Гоги!

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

Пауза.

— Ты невозможный человек.

— Знаю.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю.

— Приезжай быстрее.

— Постараюсь.

Кладёт трубку.

Я смотрю на телефон.

Потом — на пробку.

Потом — на небо, которое серое, низкое, московское.

И думаю: вот она, моя жизнь. Стою в пробке, еду на работу, получаю нагоняй от жены по телефону. Всё как у всех. Всё нормально. Всё — по расписанию.

Только у меня — четыре расписания.

И все — конфликтуют.

Ползу дальше.

Остоженка переходит в Пречистенку. Пречистенка — в Бульварное кольцо. Бульварное — в Тверскую.

Москва — город кругов. Кольца, кольца, кольца. Как круги ада, только с рекламой и кофейнями.

На Тверской — памятник Пушкину.

Стоит, смотрит на площадь. На людей, которые бегут мимо. На машины, которые стоят в пробке.

Пушкин был гений. Пушкин написал «Евгения Онегина». Пушкин умер в тридцать семь лет — и не узнал, что такое пробка на Тверской в понедельник утром.

Повезло ему.

Хотя, с другой стороны — если бы Пушкин дожил до наших дней, он бы написал что-нибудь про это. Что-нибудь вроде:

«Москва, Москва, я ненавижу Тебя, как проклятый навек. Стою в пробке — и не вижу Конца, как грешный человек».

Или нет. Пушкин писал лучше. Пушкин — гений. Я — ресторатор с четырьмя жёнами. Мне до Пушкина — как до Луны на Форде Фокусе.

Телефон звонит.

Синий. Марина.

— Гоша!

— Да, Мариш.

— Ты на работе?

— В пробке.

— Опять?

— Опять.

— Бедненький. Хочешь, приеду, привезу кофе?

— Из Истры?

— Ну... да. Два часа — и я у тебя.

— Мариш, я буду в ресторане раньше, чем ты доедешь.

— Точно?

— Надеюсь.

— Ты такой занятой.

— Работа.

— Я понимаю. Просто... скучаю.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Пауза.

— Гоша.

— Да?

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

— Приезжай скорее. На выходных.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кладёт трубку.

Смотрю на телефон.

Два звонка за десять минут. Две жены. Две разные жизни.

И я — посередине.