Самый скандальный развод - Анна Богданова

– Конечно, никуда не денется. Теперь смотри, как топится печь.

– А зачем мне ее топить-то?! Я все равно буду на втором этаже жить, а там батареи...

Мамаша посмотрела на меня тем обычным своим взглядом, который ничего, кроме «Какая ж ты, Машка, бестолочь!», не выражал, потом вдруг в глазах ее появилось беспокойство: «Уж не сошло ль с ума дите, огретое «журавлем»?»

– Мань! А если свет вырубят? Вот как сегодня? Околеть не боишься? Нет? – И она, все еще глядя на меня с опаской, начала подробно, словно пятилетнему ребенку или столетней, выжившей из ума старухе, объяснять, как топится печка: – Вот сюда, сюда, – тыкала она поленом в выемку, – вниз сначала газетки положишь, потом щепочек потоньше, а сверху полешками привалишь. Поняла? – только когда я утвердительно кивнула, мамаша предложила затопить печку самостоятельно, а сама пошла закрыть калитку на ключ.

– Что ж ты делаешь-то, балда! – в ужасе закричала она, задыхаясь от сизого дыма, быстро распространяющегося по кухне.

«Странно, вроде бы сделала все, как надо: вниз газетку, потом щепочки, потом полешки...» – недоумевала я.

– Ты зачем дрова навалила в поддувало?! – и мамаша судорожно принялась выгребать дрова из лунки кочергой на лист железа у печки.

– Что такое поддувало? – тупо спросила я.

– Что такое, что такое! – передразнила она меня. – Где зола скапливается! С другой стороны печки, в комнате, – продолжала объяснять мне терпеливая родительница моя, – есть заглушка. Ее нужно выдвинуть, как начинаешь топить, а то угоришь. Поняла? И отравишься углекислым газом. Возможен летальный исход, – предупредила она меня, и я мгновенно написала плакатик-памятку и прицепила ее на печку: «Выдвинуть заглушку, а то не ровен час, отдашь концы!» – Задвижку тоже не забудь открыть. А как изба протопится и угли совсем прогорят, закроешь. Поняла? Когда совсем прогорят!!!

– Угу, – напряженно промычала я.

– И заглушку, и задвижку закрой, а то все тепло выдует – только дрова зря изведешь!

И тут я поняла Лялю и ее приятелей: гораздо проще развести костер посреди комнаты, нежели топить такую затейливую печку, где от какой-то задвижки зависит, где ты будешь утром – на этом свете или окажешься в мире ином.

Я нацарапала плакатик «И заглушку, и задвижку закрой после протопки, а то околеешь!» и, подумав, рядом с заглушкой прицепила клочок бумаги, что это именно «заглушка», а не что иное, у задвижки – «задвижка», у лунки для золы – «поддувало», на кочерге закрепила скотчем надпись, гласившую о том, что это кочерга.

Взгляд мамин поначалу выражал недоумение, потом смятение и беспокойство, но в конце концов она не выдержала и высказалась:

– Ну и тупица же ты! Еще наклей табличку на дверь, что это дверь, а окно – это окно! Пошли, научу, как баню топить. – И я засеменила за ней по временной деревянной дорожке. – Здесь, слава богу, нет никаких задвижек! – облегченно сказала она, войдя в прохладное, темное подобие городской ванны. – Труба выходит напрямую. Так что если день ветреный, мыться не советую – весь дым будет задувать обратно.

– Никогда не думала, что мы топим «баньку по-черному», – ляпнула я на свою голову.

– Ты хоть раз в жизни мылась в «баньке по-черному»? – оскорбилась мама и прочитала лекцию, куда класть дрова, как поддать пару и т.д. и т.п., после чего баню я решила не топить вовсе, а отыскать все кипятильники, что были в доме, гаражах, мастерской и греть воду с их помощью. – Ладно, пошли суп гороховый есть, благо у нас плита газовая, – проговорила моя родительница, и я снова засеменила за ней хвостом по временной деревянной тропинке.

Вечер прошел относительно спокойно, если не считать песен местного «баяна», которому еще сутки оставалось резать правду-матку о местном населении.

Свет сегодня так и не дали.

Ночью мне снились кошмары. Будто хочу растопить я печку, вот уж и дров наложила по всем правилам, а рядом стоит баба Шура и говорит:

– Кто ж печь дровами-то топит?! Бензином нужно!

Я выгребаю все дрова и вместо них ставлю малюсенькую канистру с бензином. Пламя мгновенно охватывает кухню, а бабка Шура смеется, как в жизни – выставив свой единственный передний зуб, колышется всем телом, но на лице нет даже и тени улыбки.

Я начинаю задыхаться и вспоминаю, что забыла открыть задвижку с заглушкой.

– Ну что ты кричишь-то, словно тебя убивают! – прорезался голос из яви в сон.

– Угорела! Угорела! Задыхаюсь! Отхожу! – кричала я, находясь на грани действительности и ирреальности. – Угорела все-таки!

– Как не угореть! – наконец я узнала мамин голос. – Три тарелки горохового супа навернуть! Шутка ли! – Она настежь распахнула форточку, а я перевернулась на другой бок и снова провалилась в небытие. Что мне снилось потом, я не помню.

Утром мы решили съездить в райцентр на подаренном Николаем Ивановичем «жигуленке» по случаю получения супругой водительских прав. Поездка эта вызывала у меня некоторые опасения – мама давно не садилась за руль, но утешила меня тем, что до райцентра ехать-то всего ничего – двадцать километров. К тому же я не могла отказаться от сего мероприятия, потому что ужасно соскучилась по Власу и хотела в наш медовый месяц хотя бы поговорить с ним по телефону.

Только сегодня я сумела понять его благородный поступок – согласиться на мое проживание вдали от дома. Таких отзывчивых людей я еще не встречала в своей жизни! Он смог поставить себя на место моей мамы, проникнуться ее горем... А я вела себя, как самая последняя эгоистка, выступая в роли жертвы перед членами содружества. Одним словом, любовь моя к законному супругу разгоралась не по дням, а по часам и, естественно, несмотря на возможную опасность поездки на «раздолбанной шестерке» с мамой, которая слишком любит быструю езду, отказаться от разговора с милым сердцу человеком я никак не могла. И, видимо, это прекрасное высокое чувство хранило и защищало нас с мамашей всю дорогу – мы благополучно добрались до телеграфа (если не считать разбитой фары при неудачной парковке).

– Власик! Власик! Привет! Как ты там, радость моя, свет очей моих?! – кричала я через пять минут, стоя в тесной будке. Сама не ожидала, что способна на такие слова – надо же «радость», «свет очей»! Поразительно, что делает разлука с людьми.

– Родная моя! Как ты там? Я весь измучился! Ночи не сплю, все думаю, а вдруг тебя там кто-то обижает? Сердце мое неспокойно! Ой, неспокойно! – горячо воскликнул он. – И деревня-то какая-то дикая, люди, мягко говоря, странные, а мобильные телефоны не работают! Просто Бермудский треугольник какой-то!

– Власик! Сокол мой ясный! Супруг мой ненаглядный, излюбленный! Друг мой ситный! Как же я скучаю без тебя! – Что ж со мной творится? И откуда слова-то эти берутся?! – Никто меня тут не обижает, рыцарь мой доблестный! А деревня самая что ни на есть обычная и люди как люди – везде такие. Не терзай свое сердце чуткое понапрасну, не томи свою душу ранимую бесплодно!