Мир без конца - Кен Фоллетт

Мать одобрительно кивнула.

— Это выводит тебя на роль лидера. Великолепно.

— Кроме того, меня любят за горячие камни.

— Какие камни?

— Я ввел новые зимние правила. В морозные ночи перед утреней каждому выдают горячий, завернутый в тряпку камень. Ноги не так мерзнут.

— Очень умно. И все же прежде заручись поддержкой.

— Конечно. Но это в русле того, чему учили в Оксфорде.

— То есть?

— Человек слаб, нельзя полагаться на собственный разум. Мы не можем надеяться понять мир, наш удел — лишь изумленно взирать на творение Божье. Истинное знание приходит только в откровении. Мы не должны подвергать сомнениям принятую догму.

Петронилла слегка нахмурилась. Миряне часто так реагировали, когда ученые люди пытались объяснить им высокую философию.

— И в это верят епископы и кардиналы?

— Да. Парижский университет запретил труды Аристотеля и Фомы Аквинского, потому что они основаны не столько на вере, сколько на разуме.

— А такие рассуждения помогут тебе войти в милость к вышестоящим?

Только это ее и беспокоит. Она хотела, чтобы сын стал аббатом, епископом, архиепископом, даже кардиналом. Годвин хотел того же, но, надеялся, не так цинично.

— Уверен.

— Хорошо. Но я не для того к тебе пришла. Эдмунда постиг удар. Итальянцы могут переехать в Ширинг.

Годвин ахнул:

— Он же разорится.

Но монах пока не понимал, зачем родительница пришла с этим к нему.

— Мой брат надеется, что они останутся, если мы благоустроим шерстяную ярмарку и прежде всего снесем старый мост и построим новый, более широкий.

— Погоди-ка, но ведь Антоний отказал.

— Эдмунд не сдается.

— Ты хочешь, чтобы я поговорил с дядей?

Петронилла покачала головой:

— Его ты не переубедишь. Но если вопрос встанет на заседании капитула, поддержи Эдмунда.

— Пойти против дяди Антония?

— Всякий раз, когда старая гвардия будет принимать в штыки дельные предложения, в тебе должны видеть лидера реформаторов.

Годвин восхищенно улыбнулся:

— Мама, откуда ты столько знаешь про политику?

— Я тебе объясню. — Она отвернулась и уставилась на большую восточную розетку, перенесясь мыслями в прошлое. — Когда мой отец начал торговать с итальянцами, знатные горожане Кингсбриджа решили, что он выскочка. Задирали нос перед ним и его родными и делали все, чтобы помешать. Мать умерла, когда я была подростком, но отец стал рассказывать все мне. — Ее лицо, обычно бесстрастное, исказили горечь и обида: глаза сощурились, губы искривились, щеки горели от перенесенного некогда стыда. — Он понял, что не освободится, если не подомнет под себя приходскую гильдию. И вот как мы решили действовать. — Петронилла перевела дух, как будто снова собирала силы для длительной войны. — Мы ссорили вожаков, натравливали одну партию на другую, заключали союзы, затем их разрывши, беспощадно топили противников и использовали сторонников до тех пор, пока они были нам удобны, а затем бросали. Это заняло десять лет, но в конце концов отец стал олдерменом гильдии и самым богатым человеком города.

Мать уже рассказывала ему о деде, но никогда столь откровенно.

— Так ты ему помогала, как Керис Эдмунду?

Она жестко усмехнулась:

— Да. Только когда Эдмунд перенял дело, мы были самыми знатными горожанами. Мы с отцом поднялись на гору, а брат просто спустился по противоположному склону.

Их прервал Филемон, вошедший в собор из аркады. Высокий, с костлявой шеей, похожий на голубя, он нес ведро: в обязанности двадцатидвухлетнего служки входила уборка. Филемон был явно взволнован.

— Я искал вас, брат Годвин.

Петронилла сделала вид, что не замечает его состояния.

— Здравствуй, Филемон. Разве тебя еще не сделали монахом?

— Не могу внести необходимое пожертвование, мистрис Петронилла. Я ведь из скромной семьи.

— Но ради благочестивых послушников аббатство не раз отказывалось от пожертвований. А ты служка уже много лет, и на жалованье, и без.

— Брат Годвин предлагал меня, но некоторые старшие монахи выступили против.

— Карл Слепой ненавидит Филемона, не знаю почему, — вставил ризничий.

Петронилла пообещала:

— Я поговорю с братом Антонием. Он должен переубедить Карла. Ты верный друг моему сыну, и я хочу, чтобы ты стал монахом.

— Спасибо, мистрис.

— Ну что ж, ты, похоже, сгораешь от нетерпения сказать Годвину нечто наедине. Ухожу. — Она поцеловала сына. — Не забудь, о чем мы говорили.

— Не забуду, мама.

Годвин испытал облегчение, как будто грозовая туча прошла мимо, разразившись над кем-то другим. Как только Петронилла отошла, Филемон прошептал:

— Епископ Ричард!

Ризничий поднял брови. Филемон умел вызнавать чужие секреты.

— Что епископ Ричард?

— Он в госпитале, в одной из отдельных комнат наверху, со своей двоюродной сестрой Марджери!

Хорошенькой Марджери было шестнадцать лет. Ее родители — младший брат графа Роланда и сестра графини Марр — умерли, и девочку взял на воспитание Ширинг. Теперь он хотел выдать ее замуж за сына графа Монмаута. Этот союз существенно укрепил бы положение Роланда как самого влиятельного человека в Юго-Западной Англии.

— И что они там делают? — спросил Годвин, хотя уже догадывался.

Служка понизил голос:

— Целуются!

— Откуда ты знаешь?

— Я покажу.

Филемон двинулся к выходу через южный рукав трансепта. Пройдя через крытую аркаду мужского монастыря, оба по лестнице поднялись в дормиторий, бедно обставленное помещение, где в два ряда стояли простые деревянные кровати с соломенными матрацами. Через стену располагался госпиталь. Филемон подошел к широкому комоду, в котором хранились одеяла, и с трудом отодвинул его. За ним из стены вынимался камень. Интересно, как служка его обнаружил, тут же подумал Годвин и решил: наверное, что-то там прятал. Проныра осторожно, стараясь не шуметь, вынул камень и прошептал:

— Смотрите, скорее!

Годвин помедлил и тихо спросил:

— И за кем ты еще подсматривал?

— За всеми, — удивившись вопросу, ответил тот.

Монах понимал, что сейчас увидит, и испытал неприятное чувство. Подглядывать за негодным епископом, может, нормально для Филемона, но постыдно и ниже достоинства ризничего. Однако любопытство подстегивало. В конце концов он спросил себя, что сказала бы мать, и сразу понял: нужно смотреть.