Бег по краю - Галина Таланова

– Андрей!

Шаркая шлепанцами, будто древний старик, муж пришел в спальню дочери, в трусах и майке, покачал головой, подошел к Васе, нежно потрогал лоб дочери:

– Горячий! У нее жар, наверное. Она так себя остужает. Налить еще, Васечка?

Дочь снова кивнула, но не всей головой, а только воспаленными глазами, согласно прикрыв веки. Потом медленно взяла кружку в руки, приподняла голову на подушке и стала пить, глотая, будто затягивалась сигаретой. Потом отстранила кружку от обметанных, точно белой рисовой «размазней», губ и снова опрокинула ее себе на лоб.

Андрей ласково стал гладить спутанные Васины волосы, ставшие похожими на щетку для мытья посуды:

– Дочка, тебе надо в больницу. Слышишь меня?

Вася опять покачала головой.

Лидия Андреевна почувствовала, что ноги вдруг сделались ватными: они совершенно перестали ее держать, и она медленно поехала на пол. Резко опершись растопыренной ладонью о стену, она пошла по стеночке в гостиную и плавно ватным кулем съехала на кресло.

– Андрей!

Вышел муж.

– Что делать-то? Надо увозить! Неужели ты не видишь, что что-то не то? Стало хуже! Мы же сами с тобой ничего не сможем сделать. Если она не согласится ехать, ее не увезут. Как ее уговорить?

Андрей растерянно стоял над Лидией Андреевной, потемневший взгляд выдавал испуг; ссутулившись, будто переносил на руках неподъемный груз, пошел к дочери. Лидия Андреевна слышала, как он придвинул стул к ее кровати и, видимо, просто сидел рядом и гладил ее. Идти к ним у Лидии Андреевны совсем не было сил, да она и боялась все испортить. Василиса часто делала все наперекор ей, с Андреем такого не было никогда. Потом она слышала, что Андрей что-то стал говорить дочке голосом с давно забытой ею интонацией, которая частенько звучала в их доме, когда дети были маленькие. Голос то замолкал надолго, то снова что-то такое ворковал ласково-увещевательное, похожее на первые лучи апрельского солнца, трогающие лоб и волосы, вырвавшиеся из-под сдернутой шапки, что мяла теперь рука… Лидия Андреевна по-прежнему сидела, будто парализованная, в кресле. В груди было пусто, ей казалось, что сердце вынули и положили где-то отдельно от нее, оставив, конечно, два силиконовых шланга, усердно перекачивающих кровь, но шланги были длинные-предлинные, уходили куда-то совсем вне зоны ее досягаемости, почти в другую комнату, где и билось, по-видимому, ее сердце, издавая робкий стук, похожий на азбуку Морзе… Но этого стука она совсем не слышала, лишь догадывалась, что сердце еще стучит, хоть и с неровными перебоями. Зато она слышала ласковый голос мужа, отнесенный ветром куда-то далеко за скалу: слов за ревущим морем было не разобрать, но она отчетливо различала заунывный фагот его баритона, вплетающийся в плеск прибоя. Лидия Андреевна с тревогой смотрела в серую даль, наглухо задернутую облаками, темнеющими, будто глаза ребенка, из которых вот-вот брызнут слезы.

Через два с половиной часа Андрей вышел из комнаты дочери, сказав:

– Помоги ей собраться и будем звонить.

Лидия Андреевна облегченно вздохнула и пошла помогать дочери одеться. Вася захотела помыть голову и принять душ, но сил сделать это у нее уже не было. Голову мыли в комнате над тазом. Андрей принес воду, Лидия Андреевна стояла с заготовленным кувшином воды и смотрела, как дочь намыливает голову розовым перламутровым шампунем, нежно пахнущим белыми водяными лилиями, которые они когда-то в юности срывали с Андрюшей на даче, плавая на самодельной фанерной лодчонке в зарослях, где река делает крутой извив. Мыльные пузыри переливались веселой радугой, безмятежно лопаясь под широкой плоской струей, вытекающей из горла кувшина…