Обещание нежности - Олег Рой

Такой он никогда еще не видел свою мать. Бледные губы закушены, волосы, всегда столь аккуратно уложенные в тугой узел, кое-как сколоты несколькими старыми шпильками, а глаза подернуты такой пеленой страдания, что встретиться с ними взглядом долее чем на несколько секунд казалось совершенно невозможным: хотелось скорее убежать от них, спрятаться, стыдливо отвести взор… И Павлик так и делал: целыми днями он скрывался по темным углам неприбранной, точно лишившейся света и красок квартиры, целыми днями почти беззвучно плакал — и молчал. Только бы не сталкиваться с застывшей, потерявшей надежду мамой. Только бы не слышать навязшего в ушах, безнадежного бубнежа отца: «Я знал, знал… я так и думал… я всегда чувствовал, что ничего хорошего из парня не выйдет…»

Всякий раз Павлику хотелось крикнуть ему: «Замолчи! Это все неправда! Андрей хороший!» Но он не осмеливался произнести вслух эти слова, потому что несколько привычных звуков, составляющих любимое имя, казалось ему, способны были произвести в квартире эффект разорвавшейся бомбы. В доме о старшем сыне в эти дни думали все, но вслух его имя не осмеливался произнести никто.

Так было и накануне суда. Мать уже мало на что надеялась, потому что шансов признать происшедшее несчастным случаем или даже убийством по неосторожности уже не оставалось; это ей вполне доступно объяснил следователь. Отец теперь больше отмалчивался; у Павлика было ощущение, что Андрей для него теперь все равно что тот, о котором в народе предлагают говорить либо хорошо, либо ничего. Собравшись все вместе вечером на кухне, в бессознательном и нелепом стремлении вернуть в дом былое ощущение полноты семьи, безоговорочного доверия друг к другу, теплоты навсегда ушедшего уюта, они сидели за столом, не поднимая глаз, и каждому из них втайне казалось, что это именно он виноват во всем, что случилось с Андреем.

Громкая, навязчивая трель дверного звонка (между прочим, это по Андрейкиной просьбе когда-то был выбран именно такой — веселый и заливистый, подумал Павлик) прозвучала так неуместно и игриво в этой ситуации, что нарушила их молчаливую разобщенность не только неожиданно, но и бессовестно резко. Вздрогнув как один, они разом поднялись из-за стола и, пожалуй, все втроем двинулись бы отпирать дверь, если бы Наташа не остановила своих мужчин движением поднятой ладони.

Она с кем-то негромко несколько минут переговаривалась в прихожей, потом приглушенно вскрикнула, кажется, заплакала, и вместо нее на кухне возник человек, появление которого осколки семьи Сорокиных восприняли совершенно по-разному. Максим увидел перед собой незнакомого и неприятного, чрезмерно лощенного с виду полковника, чья военная форма грубо напомнила ему милицейские мундиры, накрепко связавшиеся у него за последние дни с привкусом несчастья, разлуки, Наташиных слез. Для Павлика же это был Олин отец, первым прибежавший на место драки, крепко обнимавший во тьме дворов плачущую дочь и отчетливо выражавший на своем лице понимание и сочувствие к остолбеневшему, плохо осознающему происходящее Андрею. Что же касается Наташи, действительно плакавшей сейчас в прихожей, то для нее незнакомый посетитель был новым рождением надежды, воплощением нежданной удачи, соломинкой, за которую она счастлива была теперь уцепиться.

— Василий Котов, — коротко, по-военному представился гость. — Позвольте присесть?

— Конечно, конечно! — вскочил Павлик. — Извините меня, я не предложил вам этого сразу.

Он уловил насмешливый взгляд, брошенный на него отцом, и внутренне вспылил: неужели в такую минуту тот может еще хоть над чем-то подсмеиваться?! Ну да, Павлик почти лебезил перед этим Василием Котовым. Но он — Олькин отец. И он не пришел бы к ним сегодня, если бы он… если бы ему нечего было им сейчас сказать.

— Ты не был эти дни в школе, — заметил посетитель, ничуть, кажется, не тушуясь посреди всеобщего подавленного молчания. — Дочь беспокоится о тебе. Ей что-нибудь передать?