На перекрестке - Ирина Быстрова

Кошкины группой из трех человек воцарились в моей большой комнате, оккупировав телевизор и балкон.

— Боже, как я рада тебя видеть, Катрин! — возопила Кошкина, как только расставила по углам вещи. — Может, чаю треснем за встречу? Или у тебя есть что покрепче?

— Покрепче только кофе, — мрачно сообщила я.

— Шуточки у вас, девушка! — расхохоталась Кошкина. — Как и раньше.

И добавила, что я совсем не изменилась с институтской поры. Чего нельзя было сказать про нее. Росту в ней не прибавилось, но тела наросло, и немало. Кошкина носила нынче пятидесятый размер. Со своей белобрысостью она беспощадно расправилась, выкрасив волосы в ядреное «бордо», а уши уже не привлекали к себе ничьего внимания, будучи надежно спрятаны за румяными щеками. Юношеская щенячья глупость переросла у нее в обескураживающую безапелляционность, с которой она изрекала нечто наподобие: «И не надо мне рассказывать про заграницу! Я все про это знаю — телик-то, чай, посматриваю!»

Следующее утро у нас началось со звучной трели будильника в шесть двадцать. Я вздрогнула и потуже упаковала себя в одеяло. Однако все слышала. Да, собственно, Кошкину не услышал бы только мертвый, и то не свежепочивший, а тот, кого уже закопали.

Кошкина встала и направилась в ванную, сотрясая своей тяжелой поступью всю квартиру. В ванной она долго плескалась и временами оглушительно крякала. Затем принялась за молодняк. Сначала просто увещевала их, потом с диким грохотом перевернула раскладушки, на которых спали мальчишки. Откуда у меня раскладушки? Родители все никак не вывезут этот пережиток старины на дачу. Наконец Гришаня и Николаша проснулись и понеслись наперегонки умываться. Я высунула нос из-под одеяла: семь, без двух минут. На полтора часа раньше времени, когда я обычно вставала. Ужас. Тихий ужас. Или громкий?

Умываться Гришаня и Николаша пытались одновременно, визжа, крича и мутузя друг друга. В разгар помывочной процедуры к ним ворвалась Кошкина и дурным голосом заорала: «А ну угомонитесь! Что вы вопите как резаные — тетю Катю разбудите!» А «тетя Катя», дождавшись, когда гости наконец-то позавтракают и отбудут по своим делам, выползла из постели и, заварив кофе, принялась подбадривать себя мыслью, что «Кошкин дом» у меня не навечно. И кстати, на сколько? Будучи в полном ошеломлении вчера, я даже не поинтересовалась у Кошкиной, как долго продлится их оккупация.

Из Иринкиной комнаты не доносилось ни звука. Каникулы. Ребенок спит. А вместе с ней и Бренда. Золото, а не собака, в том смысле, что никогда не будет будить хозяев раньше того срока, который они сами себе наметили для пробуждения. И военные действия, которые развернула в нашей квартире Люсинда, не смогли изменить привычного хода событий. Я тихонько заглянула к Иринке. Точно. Дрыхнут. Может быть, еще все обойдется, подумала я, отправляясь на работу.

Не тут-то было.

— Кто, кто эти люди?!!

Павел орал в трубку так, что Ольга Аркадьевна, стоявшая на противоположном конце комнаты, вздрогнула.

— Где? — испугалась я.

— У тебя в квартире! Я заехал забрать пиджак, а там…

— О господи. — Я перевела дух. — Что ты так кричишь? Это Кошкина.

— Кто?!

— Люська Кошкина. Мы с ней вместе учились в институте.

— И что? — Павел по-прежнему звучал весьма накаленно.

— Они приехали в Питер…

— А ты-то тут при чем?

Ни при чем. Все верно. Но дело уже сделано, ведь так?

— Э-э-э… — замялась я.

— Зачем ты поселила их у себя?

— Я не селила, — промямлила я, — они сами… Приехали и заселились…

— Послушай, — Павел наконец-то сбавил тон, — детка, ты говоришь чепуху. Нельзя заселиться к кому бы то ни было без его согласия. Верно?

— Верно, — пробормотала я.

— И?

— Так вышло. — Я почувствовала, как к горлу подступают слезы.

— Ла-адно, — протянул Павел. — Проехали. Вечером что делаешь? Гостей развлекаешь?

Нет, поняла я, не развлекаю. Наоборот, готова бежать из дома куда глаза глядят. О чем и сообщила Павлу.

— Хорошо, — отозвался он деловитым голосом. — Я понял. Что-нибудь придумаю. — И мы распрощались.

— Проблемы? — спросила Ольга Аркадьевна.

— Есть немного, — ответила я. — Когда вокруг тебя куча людей, почему-то всегда проблемы.

— Это точно, — согласилась главбух. — Одному проще, — затем подумала и добавила: — Иногда скучнее, иногда грустнее, но в целом проще.

Вечером Павел повез меня в ресторан. О Кошкиной не вспоминал. Был внимателен, заботлив, но больше говорил сам, нежели слушал меня. И это тоже было новеньким в наших отношениях. Раньше болтала в основном я. Ему нравилось то, о чем я говорила и как говорила. В последнее же время он частенько перебивал меня, переводил разговор на темы, интересные ему, — словом, взял на себя роль ведущего в беседе. До Копенгагена это началось или после? Я порылась в памяти. До. Хорошо, а то у меня уже началась паранойя на тему «не-изменил-ли-Копенгаген-всю-мою-жизнь?».

Говорил Павел сегодня в основном о бизнесе. Тоска. Но я взяла себя в руки и изобразила внимание. Надо бы проявлять больший интерес к его работе. Это же главное занятие в его жизни. И если мы собираемся быть вместе, то я должна знать обо всем, что имеет для него значение, иначе какая из меня жена? Но мне было скучно. Я с трудом выношу, когда у человека всего-навсего один интерес в жизни. Не важно, в чем он состоит. Могу общаться только с теми, кто готов разговаривать обо всем. Или хотя бы о многом. А тут только и слышу: «партнеры», «налоги», «клиенты», «проекты» — скулы ломит от сдерживаемой зевоты. А может, это просто недосып из-за Кошкиных сказывается?