Любовница группенфюрера - Элли Мидвуд

— Отвезти вас на вокзал?

— Я могу поймать такси. Не хочу вас обременять.

— Вы никогда меня не обременяете, фрау Фридманн. Я вас отвезу и подожду, пока вы не сядете на поезд.

Он так и сделал, и не ушёл с платформы, пока я не помахала ему из окна удаляющегося поезда. А когда я отвернулась от окна и заняла своё место, я вдруг почувствовала себя по-странному виноватой, как будто сделала что-то очень плохое.

Берлин, январь 1942-го

Рабочий день в Главном Имперском Управлении Безопасности подходил к концу, и я вот уже какое-то время нервно ерзала на стуле. Я только что закончила печатать расшифровку сообщений, которыми я обменивалась с британской базой. Несколько дней назад наше гестапо накрыло одного из англичан, работавших радистом в Берлине, и после того, как тот отказался с ними сотрудничать или раскрыть хоть какую-то информацию, шеф гестапо Мюллер велел двум особо безжалостным агентам заставить радиста передумать. Бедняга скончался на следующее утро от полученных увечий, но прежде всё же рассказал своим мучителям, где находилась книга с кодами, которые он использовал для кодирования своих сообщений. Моим новым заданием было продолжать поддерживать контакт с английской базой, притворившись их погибшим агентом, и заставить их сбросить «груз» — несколько парашютистов, которые должны были присоединиться к сети союзного сопротивления, там, где гестапо легко бы смогло их перехватить.

Однако, мысли мои были заняты совсем другим. Сегодня мне нужно было заполучить ежедневник Гейдриха как я и обещала группенфюреру Кальтенбруннеру, и это было сегодня или никогда. На прошлой неделе мне удалось разузнать, где его адъютант хранил этот самый ежедневник, и теперь всё, что мне было нужно, так это две минуты одной в его приёмной. С этой целью я старательно собирала всю корреспонденцию за день вместе с моими расшифровками, пока на моём столе не образовалась целая куча бумаг. Барбара, моя коллега, с радостью передала мне свои бумаги, когда я невзначай спросила её об этом, потому как она безумно боялась Гейдриха и терпеть не могла ходить к нему в приёмную.

Без четверти пять я наконец поднялась со стула, сложила все бумаги насколько можно аккуратнее и направилась к Гейдриху в офис. Его адъютант как всегда сидел за столом и что-то писал. Я изобразила виноватую улыбку, как только он поднял на меня глаза.

— Простите, что сегодня так много документации, — проговорила я почти шёпотом, потому что обергруппенфюрер не любил никакого постороннего шума в своей приёмной, включая разговоры между своим собственным адъютантом и агентами. Он говорил, что мы отвлекаем его от работы. — Я не могла оставить рабочего места, чтобы принести их раньше, ждала сигнала от англичан.

Адъютант Гейдриха не сдержал обречённого стона, забирая у меня бумаги, и покачал головой.

— Он явно не обрадуется.

— Я знаю. Мне правда очень жаль. Я положила самые важные сверху, как он и просил. Он хотел их первыми увидеть.

Он прошёл к двери, ведущей в кабинет своего шефа, и я шепнула ему вслед, прежде чем он успел её открыть:

— Я подожду здесь, если ему нужно будет что-то обьяснить касательно расшифровок.

Он кивнул и исчез за дверью. Я наконец-то осталась одна. Я подождала несколько секунд, прислушиваясь к голосам за дверью, чтобы убедиться, что Гейдрих не был занят и не отослал своего адъютанта назад в приёмную. Как только я услышала их разговор, я бросилась к столу, где адъютант хранил все документы, и осторожно открыла верхний ящик. В течение последних нескольких дней я лазила между его бумагами в короткие тридцати секундные интервалы, пока он ходил к Гейдриху передать мои доклады. Я уже знала, где он хранит ежедневник.

Всё ещё внимательно слушая голоса в кабинете и молясь всем богам, чтобы никто больше не зашёл в приёмную с докладом, я открыла ежедневник и едва подавила отчаянный вздох. Не было ни единого шанса, что я могла скопировать такое количество дат и мест в течение каких-то пары минут. Я судорожно заставила себя думать; второй такой возможности мне не представится.

Я быстро прикинула, что февраль и март скорее всего отпадали, потому как группенфюреру Кальтенбруннеру явно потребуется больше времени, чтобы обстоятельно всё продумать и спланировать. Значит, апрель и май. Я вынула заранее заготовленный листок бумаги из кармана и мысленно поздравила себя с тем, что окончила курсы стенографии с отличием в школе для SS-Helferinnen. Гейдрих что-то раздражённо рыкнул на адъютанта за закрытой дверью кабинета. Я могла только надеяться, что он его не отпустил. Под столом Гейдриха был толстый ковёр, и первых трёх шагов адъютанта я бы не услышала, но вот потом ему нужно будет сделать одиннадцать громких по паркетному полу, что даст мне ровно четыре секунды, чтобы убрать ежедневник обратно в стол, задвинуть ящик и отойти от стола. Но шагов пока не было.

Я продолжала писать так быстро, как только могла. Я только заканчивала апрель, когда услышала, как Гейдрих снова что-то сказал. Его адъютант ответил громким «Слушаюсь, герр обергруппенфюрер,» но я и тут не перестала писать. Мне ещё оставался май. Пот уже начал пробиваться на висках, мои глаза продолжали скакать от ежедневника к бумажке в руке, и тут я услышала ещё одно «Слушаюсь,» и первый шаг по паркету. Мне осталась всего половина месяца. Второй шаг. Уже почти закончила. Третий и четвёртый, ближе и громче. Я быстро спрятала бумагу в карман и в последний раз посмотрела на оставшиеся даты и города в ежедневнике, запечатлевая их в памяти. Пятый и шестой, уже совсем близко. Я захлопнула ежедневник и убрала его в ящик. Седьмой и восьмой, почти совсем у двери. Я неслышно задвинула ящик. Девятый и десятый — я сделала один широкий шаг от стола, двигаясь на мысочках. Одиннадцатый — дверь открылась. Я стояла посреди приёмной, где он меня и оставил, и улыбалась. Он улыбнулся в ответ.

— Можете идти, фрау Фридманн. Герр обергруппенфюрер вам завтра даст знать, если ему потребуются какие бы то ни было разъяснения.

— Спасибо и доброго вам вечера.

— Благодарю, и вам также.

Я покинула приёмную Гейдриха с хитрой ухмылкой и копией его расписания в кармане. Да, вечер действительно был добрым!

Вена, апрель 1942-го

Мы вот уже час ехали за пределами города, а группенфюрер Кальтенбруннер так и не говорил мне, куда мы направлялись. Казалось, он пребывал в весьма хорошем настроении с того момента, как встретил меня на вокзале, но на все мои вопросы продолжал отвечать, что я должна набраться терпения для моего предстоящего «сюрприза». Я понятия не имела, о чем он говорил, но сам он похоже был очень по этому поводу рад.

Я всё ещё не до конца оправилась от двух недавних событий, произошедших на пути из Берлина в Вену: во-первых, на перроне я встретила Макса Штерна. Он был другом и коллегой Генриха из СД и женат на моей лучшей подруге, Урсуле. Он ехал по делам офиса с какой-то документацией и сильно удивился, увидев меня на вокзале. Мне пришлось соврать, что у меня были личные дела в австрийской столице. Другим событием было то, что наш поезд едва не сошёл с рельс, как только мы покинули Берлин.