Дни, когда я плакала - Джоя Гоффни

– Дезмонд, это правда? – шипит мама, прикрывая за собой дверь.

– Я не принял его за грабителя, – он морщится, – во всем доме не было ни души, за исключением незнакомца, вышедшего из моего туалета. Я всего лишь спросил, что он делает в моем доме.

Я закатываю глаза, тряся головой. Теперь я могу себе представить: Картер выходит из туалета, а папа идет через прихожую, уже сняв обувь у двери. Когда они замечают друг друга, раздается голос папы: «Что ты делаешь в моем доме?» с ясно читающимся в глазах обвинением. Но он в этом никогда не признается и не станет за это извиняться. Он никогда ни за что не извиняется.

– Ты спросил его, как он оказался у нас дома? Это же очевидно, что он мой одноклассник, – говорю я.

– Я знаком со многими твоими одноклассниками, а этого парня никогда раньше не видел.

– Я просто не могу в это поверить, Дезмонд, – говорит мама.

Он переводит взгляд на нее.

– Венди, да кто бы говорил.

– Что, прости? Я никогда не приняла бы его за преступника. На каком основании? Из-за того, как он выглядит? Я из Чикаго…

Папа вскидывает руки, роняя туфли на пол.

– Начинается! Ты из Чикаго. Мы знаем, Венди! Ты так и будешь напоминать об этом при каждой возможности?

Отлично. Они нашли повод поругаться.

Но на кухне воцаряется тишина, когда распахивается дверь, ведущая на патио. Картер и Оден входят в дом с рюкзаками на плечах, определенно будучи в курсе начавшейся ссоры. Я стою между родителями, сгорая от стыда.

Мама расплывается в очаровательной улыбке хозяйки дома:

– Вы уже уходите?

– Да, мэм, – отвечает Оден, – спасибо за гостеприимство.

– Дать вам что-нибудь с собой в дорогу? Картер? – она намеренно спрашивает его, пытаясь сгладить неловкость, возникшую из-за папы.

– Нет, мэм, – он оглядывается через плечо. А потом проходит мимо меня с отвращением на лице.

– Увидимся в школе, Куинн, – прощается Оден. Картер уходит молча.

Входная дверь закрывается, и я уже никак не могу изменить его мнение обо мне или моей богатой высокомерной семейке.

Мама вперивает взгляд в отца.

– Ты оскорбил этого мальчика. Ты обязан извиниться.

– Не буду я извиняться. Если он думает, что я принял его за преступника, то я думаю, что это больше говорит о нем, чем обо мне.

Мама смеется, направляясь мимо меня к бару.

– Ты никогда не готов взять на себя ответственность за то, как заставляешь людей чувствовать себя.

– Я не обязан брать ответственность за исковерканное восприятие, присущее другим людям. Я всего лишь спросил, что он делает в моем доме. Я не сказал ничего такого!

– Да ты никогда не делаешь «ничего такого», Дезмонд!

Эта ссора больше не о Картере.

Услышав достаточно, я выхожу на улицу и пытаюсь выкинуть из головы отвращение во взгляде Картера. Что он теперь о нас думает? Я не знаю, что мне самой о нас думать. Не знаю, что именно произошло, но как же стыдно, что ему пришлось пережить такое в доме темнокожих. Моем доме.

Даже стоя на патио, я слышу, как они кричат. Просто выйти на улицу всегда мало, так что я ухожу. Я иду к дому Мэтта по соседству и взбираюсь на его батут, стараясь удержать свое платье в процессе полета. Я пишу ему сообщение: «Я на базе. Ты где?»

Спустя несколько секунд получаю в ответ: «Уже иду».

Я вытягиваю ноги перед собой и жду, напрягая икры и разглядывая лак на пальцах ног. Каждая секунда добавляет силы к грохоту моего сердцебиения.

Потом открывается задняя дверь. Он выходит на улицу в красно-черной футболке Хейвортской частной школы и ярко-желтых широких шортах, босиком. Переходит на бег, и его идеальные каштановые волосы развеваются на ветру. Добравшись до батута, он подпрыгивает и перелетает через бортик, подкидывая меня вверх, так что мне приходится схватиться руками за платье. Я не в силах удержаться от смеха.

Он садится напротив меня, раскинув ноги в стороны.

– Куиннли, – он улыбается, и, увидев его, я немного воспряла духом.

– Мэттли, – моя улыбка далеко не такая широкая.

Он это замечает, тут же меняясь в лице.

– Что не так? – Он берет меня за стопы и двигается вперед. Наклоняется, обхватив руками мои голени.

Нам нравится играть в «вперед-назад», когда я толкаю его носочками в грудь, а он своей грудью давит мне на стопы. Он говорит, для меня это хороший способ потренировать икры, в то время как он может разминать свои бедра. В конце концов, он же играет в футбол, и по его телу это заметно.

Мне нет нужды разрабатывать свои икры – я ненавижу футбол, но от этой игры мне всегда становится как-то легче.

– Мои родители снова взялись за старое, – говорю я, теряясь в мягкости и тепле его футболки, твердости его груди под ней.

– Что на этот раз?

– Да как обычно! – Мне не хочется рассказывать ему о Картере. – Папа никогда не признает, что он не прав, но, очевидно, крики мамы на него не действуют.

– Пусть лучше кричат. – Он поднимает взгляд, в его голубых глазах отражается солнце. Его родители не ссорятся или, вернее сказать, ссорятся молча. И в их молчании столько же напряжения, сколько в ругани моих родителей, если даже не больше. – Вот если они перестанут ругаться, тогда тебе стоит начать беспокоиться. – Он грустно улыбается.

– Беспокоиться о чем?

– О разводе.

Я давлю пальцами ног ему в грудь, упираясь пятками в батут.

– Твои родители…

Он качает головой, из-за чего волосы падают ему на лоб, а потом пропускает сквозь них пальцы, возвращая на место.

– Не раньше чем я уеду.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал, как они разговаривали об этом, не зная, что я рядом.

Я расслабляю икры, позволяя весу его груди надавить на подушечки под моими пальцами.

– Мне жаль, Мэтт.

Он пожимает плечами.

– Наверно, это отстой, но меня здесь не будет, так что я не увижу, как всё это произойдет.

– А что будет, когда ты вернешься домой на День благодарения или рождественские каникулы?

Он сдвигает брови.

– Об этом я не подумал, – он встречается со мной взглядом, нахмурившись, – спасибо, Куиннли.

Я смеюсь.

– Прости!

– Вот что называется «разрушить планы на будущее»! – он тоже смеется.

Я поднимаю лицо к небу.

– Они будут чувствовать себя насколько виноватыми, что ты получишь подарки к Рождеству в двойном объеме, а еще двойной ужин на День благодарения.