Покоренный ее красотой - Элоиза Джеймс

Замок Оуфетри, Пендайн, Уэльс

Фамильное гнездо герцогов Уиндбэнкое

Пирс Йелвертон, граф Марчент и наследник герцога Уиндбэнка, испытывал довольно сильную боль. Он давно усвоил, что думать об этом неудобстве – какое нелепое слово для подобных мучений – значило бы дать ему власть, которую он не желал признавать. Поэтому он притворился, будто не замечает боли, и немного сильнее налег на трость, уменьшив нагрузку на правую ногу.

Боль и тот факт, что ему приходится стоять здесь, тратя время на настырного идиота, сделали его раздражительным.

– Мой сын страдает от острой диареи и боли в животе, – сообщил лорд Сэндис.

Сын Сэндиса лежал на постели, осунувшийся и желтый, как скатерть, закапанная чаем. На вид ему было лет тридцать, и он выглядел невыносимо набожным со своим длинным лицом. Хотя, возможно, этим он был обязан молитвеннику, который сжимал в костлявых пальцах.

– Мы в отчаянии, – сказал Сэндис. Вид у него действительно был отчаянный. – Я приглашал к нему лучших лондонских докторов и привез его сюда, в Уэльс, в качестве последней надежды. Ему пускали кровь, ставили пиявки, давали настойки крапивы. Он не пьет ничего, кроме ослиного молока, и не выносит коровьего. Да, и еще мы лечили его серой, но все без толку.

– Типичная история, – отметил Пирс без особого интереса. – Видимо, одним из болванов, к которым вы обращались, был Сиднем. Он одержим серными примочками. Прописывает их даже при ушибе пальца. Вместе с опиумом, конечно.

Сэндис кивнул:

– Доктор Сиднем надеялся, что сера облегчит страдания моего сына, но она не помогла.

– И не могла помочь. Сиднем достаточно глуп, чтобы быть принятым в Королевский медицинский колледж, что само по себе говорит о многом.

– Но вы…

– Я поступил туда исключительно из жалости к ним. – Пирс помолчал, глядя на сына Сэндиса, который выглядел хуже некуда. – Видимо, вам не пошел на пользу весь путь, который вы проделали, притащившись в Уэльс, чтобы показаться мне.

Тот удивленно моргнул, затем неуверенно отозвался:

– Мы ехали в карете.

– Воспаленные глаза, – отметил Пирс. – Признаки недавнего кровотечения из носа.

– И каковы ваши выводы? Что, по вашему, ему нужно? – спросил Сэндис.

– Для начала вымыться. Он всегда такого цвета?

– У него желтоватая кожа, – подтвердил Сэндис. – Наследственность, но не с моей стороны. – Это было еще мягко сказано, учитывая багровый цвет его носа.

– Вы никогда не объедались миногами? – спросил Пирс у больного.

Тот уставился на него с таким видом, словно у него выросли рога.

– Миногами? А что это такое? Я никогда их не пробовал.

Пирс выпрямился.

– Он не знает историю Англии. Лучше бы он умер.

– Вы спросили, не объедался ли он миногами? – уточнил Сэндис. – Он терпеть не может морскую пищу. Особенно угрей.

– Он еще и глухой. Генрих Первый обожал миноги. Один из многих безумных королей, правивших этой страной, хотя не такой безумный, как нынешний. И все же Генрих был достаточно туп, чтобы объесться миногами и умереть от этого.

– Я не глухой! – заявил больной. – Я слышу не хуже других, если люди говорят нормально, а не бормочут себе под нос. У меня болят суставы. Вот в чем проблема.

– Вы умираете. Вот в чем проблема, – возразил Пирс.

Сэндис схватил его за локоть и оттащил в сторону.

– Не говорите таких вещей в присутствии моего сына. Ему всего тридцать два года.

– У него тело восьмидесятилетнего. Наверное, прожигал жизнь, путаясь с актрисами?

Сэндис возмущенно фыркнул:

– Нет, конечно! Наша семья происходит от…

– Лунатиков? Потаскушек? Жуликов, мопсов, макрелей? Впрочем, макрели возвращают нас к теме разговора, а вы уже сказали, что он терпеть не может морепродукты. Но как насчет рыбок женского рода?

– Мой сын – служитель церкви! – возмутился Сэндис.

– Ну, тогда понятно, – протянул Пирс. – Людям свойственно лгать, но церковники превращают ложь в искусство. У него сифилис. Церковники сплошь и рядом страдают этим недугом, и чем набожнее, тем чаще. Мне следовало догадаться, как только я увидел молитвенник.

– Только не мой сын, – заявил Сэндис таким тоном, словно и вправду верил в это. – Он верный слуга Господа. И всегда им был.

– Как я сказал…

– Я серьезно.

– Хм. Ну, если…

– Ни одной, – покачал головой Сэндис. – Он никогда… не интересовался. Когда ему исполнилось шестнадцать, я отвел его в бордель, но он не заинтересовался ни одной из девиц. Просто продолжал молиться, попросив их присоединиться к нему, чего они не пожелали. Его можно смело причислить к лику святых.

– Что ж, его святость вот-вот станет вопросом для высших инстанций. И не в моих силах это изменить.

Сэндис схватил его за руку.

– Вы должны!

– Не могу.

– Но другие доктора давали ему лекарства и говорили…

– Все они болваны, не пожелавшие сказать вам правду.

Сэндис судорожно сглотнул.

– С ним все было в порядке, пока ему не исполнилось двадцать лет. Он был прекрасным, здоровым парнем и вдруг…

– Отвезите своего сына домой и дайте ему спокойно умереть. Ибо он умрет, независимо от того, пропишу я ему серные примочки или нет.

– Почему? – прошептал Сэндис.

– У него сифилис. Он глохнет, у него диарея, желтуха, воспаление глаз и суставов, носовое кровотечение. И он наверняка страдает головными болями.

– У него никогда не было женщины. Никогда. Клянусь. У него нет язв в интимных местах, иначе мы бы знали об этом.

– Для этого не обязательно быть с женщиной, – сказал Пирс.

– Как же он мог заразиться сифилисом без…

– Он мог быть с мужчиной.

Сэндис выглядел таким шокированным, что Пирс сжалился над ним.

– Или все дело в вас. Цветущие девицы, которых вы посещали в юности, могли заразить парня еще до его рождения.

– Я лечился ртутью, – запротестовал Сэндис.