Первые снежинки - Иоланта Палла

Я резко выравниваю спину и ловлю мамины жесты вдалеке, чувствуя лёгкое разочарование от того, что нас прервали. Жанна с радостным выражением лица направляется навстречу и излучает приторный оптимизм, который будоражит не самую лучшую мою сторону. Мысленно отмахиваюсь от нее и шагаю вперёд, сгорая от какого-то нового чувства, которое разливается кипятком по внутренним органам.

— Ты так и не ответила, — Антон дарит лучезарную улыбку. Ещё немного, и у меня ноги откажут от волнения, которое пробегает по всему телу, и я не могу отнести его к категории «неприятного». Оно вызывает трепет и отторжение одновременно.

— Не получится у нас с тобой дружить, — спокойно произношу, хотя язык отказывается поворачиваться.

— Почему? — хмурится, убирая руки в карманы брюк.

— У тебя уже есть подруга, — киваю на одноклассницу, — То-о-о-ша, — намеренно протягиваю, — а за помощь искреннее спасибо.

Стараюсь держать лицо, отворачиваясь от парня, и быстрым шагом иду к Жанне. Дружить я не хочу, но и врагами обзаводиться тоже.

3

— Тебе нравится? — с нескрываемым волнением спрашивает мама, пока я рассматриваю комнату, которую она окрестила моей. Стены выкрашены в нежный персиковый цвет. Потолок белый натяжной с встроенными по всему периметру лампочками для слабой подсветки вечером или ночью и простой люстрой с белым плафоном, напоминающим по форме шейный бандаж для животных. Окно и дверь на балкон закрыты жалюзи. Около окна стоит ученический стол, рядом удобное компьютерное кресло, у стены раскладной диван светло-коричневого цвета и ближе к выходу шкаф с зеркалом.

Я рассматриваю интерьер своего нового жилища с часто бьющимся сердцем, потому что он напоминает мне комнату, в которой я провела всё своё детство. Тогда папа был жив, сам делал ремонт, выкрашивал стены в бесящий его персиковый оттенок, встраивал лампочки в спинку моей кровати, ведь мне хотелось, как в кино, — светящееся чудо над головой. Причудливый рождественский дух перед сном. Так глупо, но сейчас это воспоминание вскрывает мне вены. Без анестезии. Однако я стойко выдерживаю молчаливую паузу, глядя на то, как Жанна Павловна кусает губы чуть ли не до крови. Наверное, впервые я вижу её в болезненном состоянии ожидания. У меня нет ни капли жалости к этой женщине. Наоборот, мне хочется, чтобы она страдала так же, как и я, когда осталась без родителей на попечении у тётки.

— Разве тебе важно моё мнение? — кидаю рюкзак на пол около стола и впитываю каждую эмоцию, проявляющуюся на лице матери. Ей не по душе мои высказывания. Да, они резкие и причиняют боль. Обязаны причинять. Чтобы человек страдал, у него должна быть совесть, а Жанна Павловна не может похвастать таким качеством.

— Лиза… — выдыхает и прикрывает лицо рукой, изображая расстройство. — Перестань, пожалуйста, так себя вести.

— Как?

— Словно я тебе чужой человек, — вновь направляет на меня свой просящий взгляд. Я игнорирую внутреннюю дрожь и складываю руки на груди.

— Но ведь так и есть, Жанна Павловна.

— Лиза, — охает и начинает часто моргать, что совсем не идёт к её красивому образу.

Слёзы отнюдь не красят сногсшибательную женщину. Внутри что-то болезненно скребёт, пока мама вытирает щеки пальцами и собирается с духом.

— Я понимаю, что тебе пришлось многое пережить, пока я… Пока я приходила в себя, но прошу тебя, Лиза, дай мне шанс всё исправить, — голубые глаза Жанны наполняются очередной порцией солёной влаги, а я отворачиваюсь. — Я не о многом прошу. Можешь не называть меня мамой. Только не отгораживайся, как не родная.

— У тебя плохие попытки наладить со мной контакт, Жанна Павловна, — ёжусь от того, насколько отчуждённо звучит мой голос, но к матери не поворачиваюсь. — Стоило оставить меня с тётей Леной, а не запихивать в гимназию, где я выгляжу тупее всех тупых.

— Дочка, что тебе сказали? — дёргаю плечом, когда на него ложатся изящные пальчики. Неприятно, что она меня трогает. На душе тут же гадко становится, и хочется расплакаться, как в детстве, чтобы меня подхватили на руки и качали, пока слёзы не высохнут. Вот только мне уже далеко не пять лет, да и качать больше некому.

— Ничего. Это очевидно. Я одна хочу побыть. Можешь уйти?

Задерживаю дыхание, а вместе с ним и другие процессы в организме. Ощущение такое, словно у меня в животе расположены круглые часы, и они громко тикают, отсчитывая момент, когда комната опустеет, и Жанна унесёт с собой приторный аромат дорогого парфюма. Сколько себя помню, она всегда только им и пользовалась, потому что аромат до безумия нравился папе. Меня же сейчас выворачивает наизнанку от каждого вдоха, сделанного в её обществе. Дышу через раз, чтобы не травить себя воспоминаниями, а она молчит несколько минут, после чего раздаются шаги в сторону двери. Я медленно опускаю плечи, закрываю дверь, повернув защёлку, и позволяю себе расслабиться. Подхожу к дивану и практически стекаю на пол рядом с ним. Вожу ладошкой по светлому паркету. Всё так неправильно и чуждо. Мама упорно пытается воссоздать потерянную картинку идеальной семьи, но ведь это невозможно. Мы её потеряли. Частично по её вине.

Я сглатываю противный ком и тянусь к карману жилетки, чтобы достать вибрирующий телефон. У меня даже улыбка по лицу расплывается.

— Степан Андреевич, — произношу с радостью, слыша, как друг отца тихо посмеивается. Ему не нравится, когда я его называю по имени и отчеству. Принимает только дядя Стёпа и с улыбкой до самых ушей.

— Мелкая Лиза, я же просил тебя позвонить, как доберётесь. Хочешь, чтобы твой дядя Великан поседел раньше времени?

Крепко зажмуриваюсь и прикусываю нижнюю губу. Растяпа! Совсем из головы вылетело.

— Прости, дядь Стёп… Я забыла…

— Хорошо, что ответила сейчас. Я беспокоился, — тяжело вздыхает, — у вас всё нормально?

— Да.

— Лиз, давай договоримся на берегу, что если повторится то, что было пять лет назад, то ты мне наберёшь. Хорошо?

— Хорошо.

— В любое время. Даже ночью. Звони. Я приеду.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Как там новая школа? — уже не так напряжённо спрашивает дядя Стёпа, а я начинаю рассматривать однотонные белые носки, словно там калейдоскоп красок. — Всё нравится?

Кратко оповещаю его о прошедшем дне в гимназии, умалчивая о противных одноклассниках и красавчике из параллельного. Для Степана Андреевича эта информация будет лишней. Мы беседуем около пяти минут, после чего я отключаю вызов и поднимаюсь на ноги, откидывая телефон в сторону. Сумка с моими вещами лежит около шкафа и ждёт своего часа. Да и мне хочется отвлечься от гнетущих мыслей. Весь сегодняшний день пропитан горечью и напоминает бисквит начинающего