Графиня Тьмы - Жюльетта Бенцони

— Надобно убрать отсюда все это! — горячился мужлан по имени Маклу. — Нечего здесь у меня разводить богомольство, вот возьму и снесу тут все…

— Вместе с моими покойными мужем и дочерью? — возмутилась графиня, не скрывая волнения. — Как у вас рука поднимется на такое? Ведь вы неплохой человек…

— Какой уж есть, а нынче желаю хозяйничать в своих владениях! И не место тут всяким чужакам…

Мадам де Сент-Альферин хотела было возразить, но Жоэль Жуан уже схватил мужлана здоровой рукой за горло, прижал к стене часовни и сунул ему под нос свой железный крюк:

— Только тронь это святое место и тех, кто здесь покоится, и, спасением души клянусь, я сам вздерну тебя на первом же дереве, а до того вот этим самым крюком перережу тебе горло!

— Да я… я что, — забормотал в ужасе тот, — я это так… Просто подумал… а что, если…

— Так пусть твои глупые мысли ветер поскорей отнесет подальше отсюда! И запомни еще две вещи: первое, я еще вернусь и проверю, все ли здесь на месте; а второе, постарайся не пакостить в замке. Сдается мне, недалек тот день, когда его у тебя отнимут. Знаешь ли, ситуация в Париже меняется, и скоро перемены достигнут этих мест.

— Не… не сердись! Я что? Не понимаю? На! Вот вам ключ…

Протянув его, Маклу со всех ног помчался к дому. Лаура поглядела ему вслед:

— А вы не боитесь, что он отправится за подмогой?

— У меня все готово для встречи, — невозмутимо ответил Жуан, показывая на заправленные за пояс пистолеты. — Они заряжены, а еще у меня есть мой «меч», и я им отлично владею…

Но Маклу так и не вернулся. Лали долго молилась у могилы своей девочки. Она положила на нее букетик роз, которые Жуан сорвал с последнего уцелевшего куста розария, поцеловала надгробие из белого песчаника и, выпрямляясь, взяла под руку заканчивавшую молитву Лауру.

— Пойдем! — прошептала она. — Жаль только, что в окрестностях нет монастыря, а то бы я осталась здесь, рядом с ней…

— А я рада, что его нет поблизости, — ласково ответила ей молодая женщина, — очень не хочу вас потерять и знаю, что вас ждет другая жизнь…

— Другая жизнь? Прекрасно быть молодой и верить в будущее!

И, обернувшись, она положила руку на плечо Жуана:

— Спасибо вам за все! Никогда этого не забуду. Вместо ответа он поклонился, а затем, выйдя вслед

за дамами из часовни, затворил дверь и вручил ключ графине.

— Оставьте его себе! — сказал он. — Не думаю, что кто-либо посмеет разыскивать вас, чтобы забрать ключ. По крайней мере, в этой часовне вы будете у себя дома…

Спустя несколько мгновений почтовая карета уже катила их к Туру, где предстояло сделать остановку.

Лали повторила, решив, что Лаура ее не услышала:

— Что же, по-вашему, нам теперь делать? Откинув голову на деревянную спинку своего кресла, молодая женщина ответила, не открывая глаз:

— Ужинать… спать… А потом посмотрим, как все сложится. Поэтому-то я и предложила остановиться на этом постоялом дворе, еще до въезда в Сен-Мало. Надо узнать, где находится Понталек…

— Вас никто здесь не знает?

— Не думаю, хотя Лодренэ, наша летняя резиденция в Бретани, находится не так далеко отсюда, на берегу реки Ранс. В округе хорошо знали мою мать и брата Себастьяна. А я выходила из имения только по воскресеньям к мессе. И даже на каникулы чаще ездила не сюда, а к крестному, в Комер… я еще отвезу вас туда. Остальное время с десятилетнего возраста я провела в монастыре. Да и кто узнает одну из Лодренов под маской американки?

— А вашего Жуана? Его не опознают?

— Вряд ли. Он не был в услужении у нашей семьи, ведь он из челяди Понталеков. Там он и родился, он молочный брат того, кто стал позднее моим супругом. Они воспитывались вместе, поэтому Жоэль был доверенным лицом мужа. Но я не сказала бы, что он был беззаветно ему предан: они полностью порвали после того, как Жоэль посмел привезти меня живой из поездки, в которой предполагалось убить меня, имитируя несчастный случай.

— С тех самых пор он стал вашим защитником. Совершенно естественно: он любит вас, и это чувствуется.

— Верно, как-то раз, очень давно, он сам мне в этом признался. Но он знает, что я не люблю его. По крайней мере, не так, как ему бы хотелось.

— Известно ли ему, что ваше сердце принадлежит Жану де Батцу?

— Да… Но это не помешало ему спасти Жану жизнь в день казни королевы… Но прошу вас, Лали, не говорите со мной сейчас о де Батце! Террору пришел конец, он свободен, он далеко отсюда… А мне потребуется собраться с силами и попытаться восстановить все разрушенное Понталеком. Если он еще жив… Хотя я постараюсь сделать все, чтобы он протянул недолго…

Пока они беседовали, Жуан и Бина спустились в общий зал подкрепиться и поболтать с посетителями. Сначала на них поглядывали косо, как на столичных жителей, но их бретонские имена все же помогли развязаться языкам, и вскоре разговоры потекли, как обычно. На них уже никто не обращал внимания. Всех присутствующих занимал отъезд Лекарпантье, несколько дней назад вызванного в Париж специальной «нотой Конвента».

— Хотел бы я поглядеть на эту ноту, — говорил один рыбак, силясь накрыть ломтиком рыбы свой кусок хлеба. — Сдается мне, никакой ноты и не было, а Лекарпантье просто смылся, набрехав про ноту, чтобы все было шито-крыто. Кто-нибудь хоть видел, как он уезжал?

— Люди видели, — вступил в разговор трактирщик, — но никто и слова не сказал. Надо бы порасспросить солдат, что несли службу у ворот Динана.

— Раз он велел им не болтать, так они и не скажут. Я так рассуждаю: люди все еще его боятся, потому как не знают точно, есть ли у него еще власть…

Тут заговорил сидевший за столиком у камина перед тарелкой с рыбным супом немолодой, хорошо одетый мужчина, которого, очевидно, здесь все уважали:

— Без толку расспрашивать служивых, они ничего

вам не расскажут. Верзила сбежал как вор, под покровом ночи, когда начался отлив, песчаным берегом. Его заметили, но назавтра распустили Наблюдательный комитет Сен-Мало, поэтому никто за ним и не погнался…

— А может, и правда была нота, мэтр Буве, — начал кто-то. — Если так, то он в Париж поехал…

— Прячась от людей? Пари держу, он отправился в свой родной Котантен и мечтает затеряться там в ландах[10]на извилистых тропинках…

— А что стало с его дружком Понталеком?

Это подал голос Жуан, перекрикивая общий шум. Глаза присутствующих обратились на него, и воцарилось молчание.

— Так что? — снова спросил он. — Вы что, все онемели? А то, может, никогда и имени такого не слышали? Понталек, а?

Тут все поголовно осенили себя крестным знамением. Даже те, кто слыл революционерами, и то перекрестились исподтишка, а трактирщик Анри подошел к вновь прибывшим.