Ржавчина - Виктория Юрьевна Побединская

– Чего надо?

Выдох получился слишком шумным. «Неужели не узнал?».

Вытащив из сумки черный маркер и блокнот, что все время таскаю с собой, я написала: «Анна. Забыл?» и развернула, чтобы он мог прочитать. На мгновение его взгляд замер.

– Что за дурацкие шутки?

Я покачала головой и медленно поднесла ладонь к горлу, изображая крест. Моя шея в шрамах. И несмотря на то, что я закрываю их бархатными чокерами, Август заметил и вдруг сделал шаг назад, будто увидел что-то отвратительное. Не понимая, почему он смотрит так, я написала: «Как ты?» – но только протянула блокнот, он грубо перехватил мою руку. Сжав слишком сильно. Если бы я могла, я бы вскрикнула, но вышло только поморщиться.

– Скажу только один раз, – прошипел он, наклонившись, чтобы никто нас не услышал. Настолько близко, что я могла рассмотреть все крапинки в его глазах. Почему сейчас эти глаза пугали? – Больше ко мне не приближайся.

«Что?»

– А лучше, вообще переведись в другое место. И молись, чтобы оно находилось как можно дальше.

Он отпустил меня, развернулся и ушел, подводя итог этому отвратительному разговору, а я смотрела, как мой бывший лучший друг скрывается за дверьми школы, и не верила собственным глазам…

Когда я заканчиваю рассказ, мои щеки полностью мокрые, и я отворачиваюсь к окну, чтобы Амара не заметила. Иначе она обязательно упомянет это в одном из своих отчётов, заставляя меня переживать эту ситуацию снова. А я не уверена, что мне хватит сил.

Но Амара молчит…

***

– Что нового в школе? – спрашивает вечером мама, открыв банку оливок и нарезая их тонкими колечками на салат. Мы проводили Тобиаса в университет и собрались на кухне за ужином. – С кем-нибудь подружилась? Как одноклассники?

Несмотря на то, что я уже несколько раз рассказывала, мама до сих пор не понимает, что американская школа отличается от той, что она запомнила. Здесь не делят подростков на классы и не заставляют изучать одинаковые предметы. Мы выбираем сами, и поэтому состав людей, с которыми ты учишься, постоянно меняется. Но мне лень объяснять снова, поэтому я резюмирую шепотом и по-русски:

– В нашу школу теперь ходят ребята из Ржавого города.

Мама замирает с ножом в руке, потом откладывает его в сторону.

– Это шутка?

– Нет, – спокойно отвечаю я.

Она поворачивается к Майклу и переводит мои слова, добавляя уже от себя:

– Там самый высокий уровень преступности в штате. О чем они вообще думали?

Я бы объяснила, в чем дело, рассказала бы, что их собственная школа закрылась, но в мою сторону никто не смотрит. Правда, Майкл тоже не принимает все близко к сердцу.

– Анна – хорошая девушка, она не станет общаться с такими отбросами, – говорит он и снова утыкается в газету. – Не вижу смысла переживать.

– Это не подростки, а настоящие звери. Нужно поговорить с управляющим советом.

Мама снова начинает уничтожать маслину, раскромсав ее до черной крови, приговаривая:

– Там ходит столько заразы. Гепатит, СПИД, сифилис. Это не район, а свалка. Сборище крыс.

Эх, мама, знала бы ты, что среди сборища крыс живет тот самый мальчик, с которым много лет назад нас было не оторвать друг от друга. И который теперь почему-то делает вид, что я для него никто.

– В твой класс попали какие-то ребята оттуда? – поворачивается ко мне она, снова забыв.

Я киваю. Плевать.

– Иди руки помой! – командует она. – Антибактериальное мыло возьми на полке. Кто знает, чем они больны.

– Хорошо, – отвечаю я, вдруг задумываясь о том, что завтра перед школой надо зайти в аптеку и купить санитайзер. На всякий случай.

Глава 2. Август

Семь утра, солнце палит нещадно, а идти до ближайшей остановки теперь приходится долго. Под подошвами посеревших кед клубится пыль. Тоже ржавая. Словно напоминая о том, где ты находишься. Хотя никто из местных об этом никогда и не забывает.

Разруха и нищета. Бедность и насилие. Злоба и безысходность. Вот он, Ржавый город во всей красе. Если верить рассказам, много лет назад здесь был авто концерн, который когда-то процветал. А потом завод закрыли. Специалисты и служащие переехали, а простые рабочие разбрелись кто куда. С тех пор район все больше приходил в упадок, пока не превратился в пристанище тех слоев населения, которые позволить себе что-то иное оказались просто не в состоянии. Вообще у этого места есть официальное название, но им уже много лет никто не пользуется. Да и зачем?

Я натягиваю козырек кепки ниже, но все равно прищуриваюсь от яркого света, выходя на пустырь. Справа остается моя бывшая школа. Выбитые окна заколотили. Двери заварили тяжелыми металлическими балками, хотя лучше бы с землей сравняли, и дело с концом.

Когда-то давно в Вирджинии велась подработка, и земля просела. Каркас здания треснул. Это случилось прямо во время урока в конце прошлой весны. Пол надломился, словно приоткрылась голодная пасть, сверкая из-под сломанных досок капающими трубами. Здание закрыли, а учеников раскидали. Девчонок – по классам других школ, парней – в соседний город. И лишь часть попала в прибежище снобов и чистоплюев – «Вудсайд Хай». Нас, таких «счастливчиков», двадцать пять.

Они нас за глаза называют нас Ржавыми. Прячут поглубже в карманы свои новенькие телефоны, а при встрече опускают взгляд и обходят по дуге. Боятся. Не зря, наверное.

Из-за поворота полуразвалившегося дома выруливает Сет.

– Как оно? – спрашивает, не ожидая ответа, и пристраивается рядом. Походка у него расхлябанная, наглая и вызывающая, если такими словами вообще можно описать то, как человек ходит. Словно специально стирает резину подошв о землю. Так что теперь наш путь сопровождается звуками шарканья. Мы идем почти в ногу. Спичка, зажатая между его зубов, гуляет из одного угла рта в другой.

С Сетом мы познакомились пару лет назад, когда из Ричмонда он переехал в Ржавый Город. Сет наполовину пуэрториканец. Смуглый и жилистый, сразу проканал за своего. Он всегда больше подходил этому району, чем я. И сейчас больше подходит.

– Слушай, Рыж. – Ненавижу эту кличку. Особенно в сокращенном варианте. Но все лучше, чем быть Белоснежкой, Бланко или еще одним из десятка прозвищ, которые так любят давать здесь белым. – Все хотел сказать, а эта вчерашняя… ничего. – Он усмехается, не обращая внимания на то, что я демонстративно закатываю глаза.

– Не понимаю, о чем ты.

Я пинаю носком кеда камень. Тот летит вперед и ударяется о железный лист. Настроение со вчерашнего дня ни к черту.

– Волосы длинные, ноги,