Американка - Хэдди Гудрич

— Иди, приведи себя в порядок.

Не знаю, что Анита имела в виду, но все равно я пошла в свою комнату. Села на кровать, достала из рюкзака испещренный печатями официальный документ, напечатанный на машинке, подтверждающий мое право до 31 июля 1987 года «проживать в итальянской семье с целью межкультурного и лингвистического обмена в экуменическом контексте». Приютила ли меня Анита из религиозных соображений? Может, она хотела поймать меня на каком-то грехе, реальном или воображаемом? И что на самом деле означало «экуменический»?

Я сняла ботинки. Пол приятно холодил ноги. Я села на пол и начала разбирать чемодан, стараясь не шуметь. Вдруг удастся стать невидимкой? Но нет, в комнату вошла Салли и села рядом, рассматривая меня печальными глазами. Овчарка позволила мне погладить ее морду и почесать белый колючий подбородок.

— Фрида, иди сюда, кофе остынет.

Анита поставила две чашечки на скатерть с красными цветами. Вместе с ручками кухонных ящиков эти цветы были единственными яркими пятнами на белой кухне. Им вторил цветочный узор на юбке Аниты. Подведенные голубым карандашом глаза хозяйки были цвета моего эспрессо — до того момента, как Анита добавила в кофе каплю молока. Коричневый не сочетался с голубым, но выбор карандаша явно был неслучайным. На загорелом лице Аниты голубой напоминал о бескрайнем море, которое я видела только мельком из поезда. Салли лежала на подстилке в углу и вздыхала. Пока мы в молчании пили кофе, Анита заговорщически смотрела на меня. Мое тело наполнилось беспричинной веселостью.

Анита посмотрела вниз и нахмурилась.

— А что это ты босиком?

— А что?

— Смотри, какие у тебя ноги грязные!

— Где?

Анита наклонилась, взяла меня за ступню, как мама, когда делала мне массаж шиацу. Но вместо массажа Анита шлепнула меня по своду стопы.

— Вот, как я и говорила. Черные-пречерные. И в собачьей шерсти.

— Ну немножко, — я со стыдом посмотрела на свою слегка почерневшую ступню.

— Приехала из такой современной страны, а ходишь как дикарка, — у Аниты вырвался необидный смешок, ситуация ее веселила. — Завтра на рынке купим тебе вот такие тапочки.

Она подняла обе ноги, идеально прямые, как у моей старой куклы Барби Малибу, у которой под купальником были видны линии загара. Тапочки Аниты оказались расшиты стразами и бусинами. Если бы я была младше, я бы безумно захотела такие же.

— Симпатичные, — искренне похвалила я, хотя у меня никогда бы не хватило смелости носить подобные. Я не хотела, чтобы Анита покупала мне такие шлепанцы, однако у меня не было сил спорить. Даже мое тело уступило Аните, когда ее рука в золотых кольцах потянула меня в ванную с обшарпанными стенами, но безупречно чистым кафелем. — Так, помой ноги и больше босиком не ходи. Хорошо? Завтра куплю тебе тапочки, а пока держи вот сабо.

Анита наполнила биде теплой водой и заставила меня опустить в нее по очереди каждую ногу. Так вот зачем нужно биде. Пока я, по указанию Аниты, намыливала ступни, она похлопала меня по ноге.

— А бедра у тебя что надо! А у меня смотри, какие крепкие. Потрогай! — Анита поставила на унитаз ногу в блестящей обуви и задрала юбку, чтобы показать мне мускулы, которые я уже оценила в машине. — Ты когда-нибудь видела, чтобы у женщины в сорок лет были такие бедра?

Зазвонил телефон, и Анита ушла. Я вытерла ноги — они были влажные и вкусно пахли — и надела деревянные сабо. Обувь оказалась мне велика, о чем сообщала на каждом шагу по дому. По дороге на кухню я краем глаза заметила, как Анита стояла в коридоре с телефонной трубкой в руке, опираясь бедром на мозаичный столик. Она смотрела в пол, и ее голос звучал нежнее нежного.

* * *

Лучшая часть лета уже прошла, и темнота окрасила площадь под балконом, но жизнь в квартале кипела. Скрипели тормоза, кричали дети, с грохотом опускались железные ставни. Мы начали готовить ужин. Анита положила на стол пучок зелени, завернутый в газетную бумагу.

— Это фриарелли[4], — объяснила она, разворачивая сверток, словно букет роз.

— Фриарьелли?

— Сальсичча[5] с фриарелли — любимое блюдо моего сына Рикки. Я его готовлю, только когда точно знаю, что его брат не будет есть дома. Стоит Умберто почувствовать запах сальсиччи, он слетает с катушек! — Анита поджала губы и спародировала сдержанный и назидательный тон: — «Свинина вредна, холестерин закупоривает сосуды… Лучше есть маркезанскую сальсиччу из кабанятины с соусом из свежих помидоров». А я Умберто все время говорю: «Умбе, слушай, ты что, врач? Шеф-повар ресторана с тремя звездами Мишлен? Нет! Ты просто заместитель управляющего в дешевой забегаловке, так что будь добр, помолчи!»

Анита расхохоталась, как ребенок. Кажется, высокомерие сына веселило ее не меньше, чем моя дикость. Она показала мне, как отделять листья фриарелли от корней.

— Желтые цветки не выбрасывай, мы их тоже съедим.

Цветы и свинина. Одна мысль о них пробудила голод. Я быстро прикинула в уме: если у Аниты есть сын, достаточно взрослый, чтобы работать управляющим в ресторане, значит, она забеременела очень рано. Может, ей было столько же лет, сколько мне сейчас.

— Комары. — Анита опустила жалюзи. Уличные звуки почти исчезли, в кухонной духоте были слышны только наши шаги.

— Что это за линии? — Я указала на стену над полкой, где хранились ключи.

— Трещины-то? Остались после землетрясения.

Я не успела задать ей следующий вопрос, как собака навострила уши и негромко гавкнула. Зашел молодой человек. Сразу стало понятно, что это сын Аниты. У него был тот же аккуратный нос и крупная верхняя губа. Но рот его казался больше, и улыбка выглядела более лихой и даже слишком чувственной.

Он меня поцеловал и заявил:

— Я тебя не обнимаю, потому что боюсь испачкать.

На нем была синяя форма механика, вся в масляных разводах, его руки были черными. Затем, словно спохватившись, парень добавил:

— Извини, я — Рикки.

— Очень приятно. Фрида.

— Знаю. Фрида как «Фа фридда ин монтанья»[6]?

Рикки ушел в душ. Когда он появился на кухне, сальсичча уже шипела на сковородке. За Рикки тянулся шлейф пряного запаха лосьона после бритья. Он переоделся в атласную рубашку нежно-розового цвета, его волосы были смазаны гелем, в ухе поблескивала серебряная серьга.

— Мама, ты не видела мои солнечные очки? — спросил Рикки. — Новые, которые мне Федерика подарила на день рождения?

— Ты сразу уходишь?

— Еще чего. Сначала поем.

Мы сели за стол.