В рамках приличия - Лина Мак

— Не дай бог, Гордей Захарович, — говорю я хрипло. — Я на ваше место не претендую. И вам на своё не советую.

— А рядом? — неожиданно спрашивает Соколовский, сканируя меня взглядом, а я воздухом давлюсь от его слов.

Это что сейчас было?

Глава 3

— Спасибо за то, что помогли, Гордей Захарович, можете быть свободны, — говорю я устало, смотря в коридор моей квартиры, где, быстро раздевшись, исчезли дети.

— Машенька, вы забыли главное правило, — неожиданно нежно говорит Соколовский и подталкивает меня внутрь. — Проходите, раздевайтесь, у меня есть вкусный чай, — всё это он говорит под мой ошарашенный взгляд и закрывает дверь за собой.

— Гордей Захарович, у вас голова замёрзла? — спрашиваю я и снова чувствую волну злости.

— Машенька, я не могу тебя оставить одну в таком состоянии, — слишком спокойно говорит босс. — Да и чай я твой никогда не пил.

— Что вы говорите? — вскидываю бровь и складываю руки на груди. — А кто вам чаи таскает в кабинет каждый час?

Чтобы смотреть ему в глаза, мне нужно задрать голову. Даже когда я на каблучке, он всё равно выше меня.

— Это не тот чай, — Соколовский само спокойствие, а я снова злюсь. — Я твоего хочу. И надеюсь, что ты выдохнула и погрызла себя нормально за время перелёта, так что давай ты мне сейчас расскажешь, что произошло.

Мне кажется, я просто разучилась разговаривать доступным языком, ну или у меня отключился инстинкт самосохранения. Потому что дальнейшие мои действия назовёшь не иначе как самоубийство репутации лучшего сотрудника.

— Сейчас будет некрасиво и совсем не воспитано, как любит говорить моя Яська, но валите нахрен, Гордей Захарович, — выговариваю каждое слово чётко, чтобы не запнуться, а то мне кажется, что от собственной наглости язык у меня сейчас к нёбу прилипнет.

— Ну нет, — качает головой Соколовский, и губы у него растягиваются в довольной улыбке. — Я туда не хочу. Но замечу, что вот такой ты мне нравишься намного больше.

— А я не хочу вам нравиться, — вот теперь раздражение я не могу сдержать. — Я хочу побыть дома, со своими детьми. Переварить полученную информацию и построить план своей жизни на ближайшие пару лет.

— Согласен принять непосредственное участие в постройке плана, — Соколовский делает быстрый шаг ко мне, ловко разворачивает меня вокруг себя и стаскивает с плеч куртку. — Но от чая не откажусь, Воронова. Не выгоняй босса в первый день Нового года. Плохая примета.

— Ой, мам, да пусть уже проходит! — громко кричит Дашка с кухни. — Чай я уже сама заварила. И поесть бы не мешало.

— Да, мам, — Гоша выглядывает в коридор, где стоим мы с Соколовским. — Гордей Захарович приехал за нами, хотя и не вижу смысла в его рыцарском поступке, — последнее уже тише добавляет сын. — Но накормить его всё же нужно.

— Устами младенцев, — довольно произносит за спиной Соколовский, а я чуть ли не задыхаюсь от возмущения.

Но просто молчу и иду в ванную. Ничего не хочу говорить. Закрываю дверь за собой и прислоняюсь спиной к ней. Слышу спокойные голоса детей и уверенные фразы Соколовского, но не понимаю, о чём они говорят.

Осматриваю это кафельное помещение, и мне кажется, что даже тёплые полы не согревают сейчас меня. Всё давит. И не только стены снаружи, но и внутри давит.

Делаю два шага и становлюсь перед зеркалом, включаю на нём подсветку и смотрю на себя огромными карими глазами, в которых пустота. Тёмные волосы собраны в высокий небрежный пучок, пуловер бежевого цвета, светлые джинсы, прикушенная нижняя губа слишком распухла.

По щеке скатывается слеза. Слишком горячая, слишком обжигающая! За ней спешит вторая, третья, а я только успеваю включить воду и закрыть рот ладошкой, чтобы заглушить всхлип.

Больно. Очень больно! Слёз столько, что я перестаю что-либо видеть. А ещё не могу понять, почему плачу.

Потерянные годы? Несправедливость? Обидно за детей? Или за себя? А может, всё вместе? Мне тридцать шесть, а я…

— Машенька, — в дверь раздаётся аккуратный стук, но вот голос босса звучит слишком настойчиво.

Да чтоб тебя?!

— Мне нужно уехать, но я очень надеюсь, что, когда я тебе позвоню, ты ответишь, — продолжает он, будто зная, что я его сейчас пошлю на небо за звёздочкой.

Хочу что-то ответить, но не выходит. Голоса просто нет. А опозориться ещё больше и начать хлюпать носом перед боссом — это уже край.

Слышу, как он уходит, как закрывается входная дверь, и слёзы заканчиваются в один миг. А с ними и силы.

Умываюсь холодной водой, стаскиваю вещи с себя, бросая всё в корзину для грязного белья. Быстро принимаю душ и выхожу.

Дети тихо разговаривают на кухне, но я не слышу ничего, вот только стоит мне войти, как они замолкают. Оба смотрят на меня слишком внимательно, слишком пытливо.

— Мам, мы здесь подумали, — начинает Даша, но Гоша её перебивает:

— Мы же столько лет и так жили сами. А тебе вообще ещё раньше нужно было развестись, — грозно говорит мой пятнадцатилетний сын. — Отец на две недели раз в три месяца — это даже не муж на час.

— Не говори так, — останавливаю сына, а груди дыра разрастается со скоростью света.

— Мамочка, всё будет хорошо, — ко мне подходит Даша и прижимается с одной стороны. — Теперь хотя бы всё по-честному будет.

Гоша тоже подходит к нам. Я сжимаю детей в объятиях и пытаюсь убедить себя, что оно и к лучшему, что Новый год начался вот так. Вот только никто не ожидает того, что ровно через три часа наше раннее утро начнётся с треша, как любят говорить мои дети.

Глава 4

— Сокол, да я тебя таким не видел… Никогда! — Макс сидит напротив меня и ржёт. — Ты что, выиграл очередной тендер? Или у тебя прибавился нолик на счету в банке.

— Не в бабках счастье, Макс, — отвечаю другу, а сам чувствую, что губы сами растягиваются в улыбке.

— Не в бабках, а в детках? — хохочет друг, а я подхватываю.

— И в детках, и в конфетках, и в женщинах, — отвечаю Максу и уже сам ржу в голос, потому что этот идиот подавился глотком вискаря.

— Ты дебил? — спрашивает он, пытаясь откашляться.

Да! И это уже бесповоротно. А ещё я сорвал куш, и главное, теперь его удержать в руках. Точнее, её.

Делаю глоток обжигающей жидкости