Без разрешения - Татьяна Никольская

Она говорит что-то про необходимость её визита, делая вид, что мой тон её не трогает. Подходит к кровати, садится на стул, который стоит с другой стороны. Достаёт из сумки шоколадку, кладёт на тумбочку.

— Я принесла тебе шоколадку, Катя.

Катя молчит. Даже не поворачивает головы.

Что за бред — угощать шоколадкой ребёнка, который два дня назад перерезал себе вены. Это такая психотерапия?

Злость на неё нарастает с каждой минутой.

Женщина начинает её что-то рассказывать про осень.

Я сжимаю подлокотник стула. Что она делает? Зачем эти пустые разговоры? Катя не в парке, она в больнице после попытки суицида. Ей нужна помощь, а не светская беседа.

— Вы не могли бы оставить нас? — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получается не очень. В голосе проскальзывает раздражение.

Она поворачивается ко мне. Её серые глаза смотрят в упор. Ни тени страха. Ни тени желания угодить.

— Я пришла по просьбе Елены, Олег Викторович. Если вы против моего присутствия, я уйду. Но я вернусь.

— Без моего разрешения? — усмехаюсь я.

— Без вашего, — спокойно отвечает она.

Через пятнадцать минут она уходит. Я провожаю её взглядом. На тумбочке остаётся шоколадка. Катя не смотрит на неё. Но и не отворачивается.

Ночью я сижу в кресле у кровати Кати. Она не спит — я вижу по движению ресниц. Она просто не хочет открывать глаза.

— Катя, — говорю я тихо.

Ничего.

— Дочка, пожалуйста.

Она молчит. Даже дыхание не меняется.

Я протягиваю руку, касаюсь её пальцев. Она не отдёргивает, но и не отвечает. Её рука холодная, безжизненная, словно кукла.

— Я здесь, — говорю я. — Я рядом. Что бы ни случилось, я рядом.

Тишина.

Я жду минуту. Две. Пять.

Она не отвечает. Не шевелится. Не открывает глаза.

В моём мире есть чёткие правила: угроза — нейтрализовать, задача — выполнить, враг — уничтожить. Но здесь нет врага. Или он есть, но я не могу его увидеть. Он внутри моей дочери. А я не умею воевать с тем, что внутри человека.

— Катя, — снова зову я. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Её взгляд пустой. Чужой. В нём нет ни боли, ни страха, ни любви. Только усталость. Бесконечная усталость двенадцатилетнего ребёнка, который видел слишком много.

Она закрывает глаза. И отворачивается к стене.

Я сижу в тишине. Час. Два. Три.

Она не произносит ни слова.

Я — полковник спецназа. Я управлял сотнями людей. Я принимал решения, от которых зависели жизни. Я не боялся ничего.

Сейчас я боюсь.

Боюсь, что не смогу её спасти. Боюсь, что она снова возьмёт лезвие. Боюсь, что в следующий раз я не успею.

И я не знаю, что делать.

Я не знаю, как вытащить своего ребёнка из той темноты, в которой она сейчас находится.

Я не знаю, как быть отцом, когда всё, что я умею, — это защищать, приказывать и контролировать.

* * *

На следующее утро Лена уехала — у неё важная встреча, она не могла остаться. Я остался один.

Катя лежит в той же позе. Шоколадка, которую принесла Арина Сергеевна, так и лежит нетронутой.

В дверь тихо стучат. Я не отвечаю. Дверь открывается.

Арина Сергеевна.

Снова! Пришла мучить мою дочь своей никчемной болтовнёй. Мою девочку, которая сейчас нуждается в утешении.

Я терплю, не хамлю. Не пытаюсь выгнать. У меня нет на это сил. Я просто киваю и откидываюсь на спинку стула, давая понять: делай что хочешь. Всё равно не работает.

Она садится на свой стул. Смотрит на Катю. Потом на нетронутую шоколадку.

— Зря ты не попробовала, — говорит она спокойно, как старой знакомой. — Там серотонин. Это гормон радости. Помогает улыбаться. Даже когда не хочется.

Катя молчит. Не поворачивается.

— Может, ты не любишь с орехами? — продолжает Арина Сергеевна, доставая из сумки другую шоколадку. — Я принесла молочную. Обычную. Без орехов.

Она кладёт её рядом с первой.

Катя не шевелится.

Арина Сергеевна не настаивает. Она откидывается на спинку стула и смотрит в окно. За окном всё тот же листопад.

— Знаешь, Катя, — говорит она после паузы. — Я в твоём возрасте тоже хотела умереть.

Я замираю. Она что, шутит? Сейчас будет придумывать страшные истории про себя? Но её лицо серьёзно. Она не смотрит на меня — только на Катю.

— Мне было тринадцать, — продолжает она. — Родители разводились. Отец ушёл к другой женщине. Мама пила валокордин и говорила, что я похожа на отца, а значит, я предательница. Я сидела на подоконнике и смотрела вниз. Восьмой этаж. Думала: если шагнуть, то всё закончится.

Катя не поворачивается. Но я вижу — её пальцы на одеяле чуть заметно сжались. Она слушает.

— Я не шагнула, — говорит Арина Сергеевна. — Потому что в последний момент вспомнила, что у меня в рюкзаке лежит бутерброд с колбасой, который я положила утром. И мне вдруг захотелось его съесть. Глупо, правда? Не шагнуть из окна из-за бутерброда с колбасой.

Она улыбается — грустно, по-настоящему.

— Но иногда именно такие мелочи спасают. Бутерброд. Шоколадка. Чьё-то присутствие рядом. Тот, кто просто сидит и молчит, потому что знает: слова не нужны.

Катя медленно поворачивает голову.

Смотрит на Арину Сергеевну.

Впервые за три дня моя дочь смотрит на человека не пустыми глазами. В них появляется что-то. Не жизнь ещё. Но интерес. Слабая искра любопытства.

— Вы, правда, сидели на подоконнике? — шепчет Катя.

Голос хриплый, незнакомый — она не говорила так долго, что связки сжались.

— Правда, — отвечает Арина Сергеевна. — Восьмой этаж. Ветер в волосах. И дурацкий бутерброд в рюкзаке, который показался мне важнее, чем весь остальной мир.

Катя молчит. Но не отворачивается.

Арина Сергеевна протягивает руку, берёт молочную шоколадку, разворачивает её и отламывает кусочек.

— Хочешь?

Катя смотрит на шоколад. Потом на Арину Сергеевну. Потом медленно, очень медленно протягивает руку.

Берёт.

Кусочек шоколада исчезает у неё во рту. Она жуёт. Глотает.

— Вкусно? — спрашивает Арина Сергеевна.

Катя кивает.

Я сижу на своём стуле и смотрю на них.

Моя дочь, которая не разговаривала три дня, только что сказала целое предложение. Моя дочь, которая не смотрела ни на кого, смотрит на эту женщину. В её глазах — первый проблеск интереса. Словно она только что увидела, что мир ещё существует.

Арина Сергеевна не празднует победу. Не улыбается торжествующе. Она просто сидит