Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

— Моя мать заснула на террасе. Отец убирает гриль. У нас есть минут десять.

— Для чего?

Он медленно протянул руку. Очень медленно — так, что я могла отшатнуться сто раз. Но я этого не сделала.

Его пальцы коснулись моего плеча — там, где мокрое платье открывало кожу.

— Для того, чтобы ты перестала врать себе, — сказал он тихо. — Ты совсем не хочешь, чтобы я уходил.

Я и правда не хотела.

Вот это было страшно.

Я взяла его за запястье очень крепкое и сильное, с твёрдой костью, с бьющейся под кожей голубой веной — и отвела его руку в сторону.

— Десять минут прошли, — сказала я. — Спасибо за полотенце. Спокойной ночи.

Развернулась и пошла к лестнице. Каблуки вдавливались в песок, платье хлюпало, а моя челюсть была сжата так, что ныли зубы.

Он не окликнул. И не стал меня догонять. Это было хуже всего.

Потому что тишина за спиной означала: он всё понял. Он знал, что я солгала. И что завтра — или через день — он повторит свою попытку.

А я позволю.

Потому что в тридцать восемь лет устаёшь быть правильной. Устаёшь выбирать удобное. Устаёшь просыпаться в постели, где вторая сторона постели пустая и холодная.

И однажды ночью, под греческими звёздами, когда из динамиков доносится музыка, от которой хочется танцевать бёдрами — ты понимаешь: то, что ты называла покоем, было просто долгой серией ответов «нет».

А «да» всё это время ждало.

Глава 2. Горький кофе

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Секунда паники — чужая постель, чужой запах, чёрт, где я? — и память щёлкнула, как переключатель скорости. Греция. Дом Ларисы. Моя комната. Я одна.

Никто не дышал. Просто окно выходило на восток, и утренний бриз шевелил занавески, нагоняя влажный воздух с моря.

Я резко села. Простыня сползла, открывая бледные плечи — вчера я заснула в одном белье, даже не сняв браслет с левой руки. А в ушах всё ещё звенела та музыка с террасы. И его голос.

«Ты красивая, тётя Марина».

В зеркале на комоде отражалась женщина, у которой под глазами залегла тень после бессонной ночи. И которую это почти не портило. У меня хорошая генетика. Я люблю спорт. И привычка не заливать стресс вином, а выбегать на десятикилометровую пробежку. В Москве это работало.

Я натянула лёгкий халат — шёлковый, короткий, цвета кофе с молоком — и вышла на маленький балкончик. С него было видно море, кусок террасы внизу и часть соседской рощи с оливковыми деревьями.

Лариса уже возилась на кухне. Я слышала звон посуды, шипение масла на сковороде, её голос — она разговаривала сама с собой, старая привычка. Янниса не было слышно. Платона — тем более.

Хорошо. Не надо встречаться с ним с утра пораньше, когда у меня ещё нет защиты от его взгляда.

Я приняла душ. Смыла сон и остатки вчерашней растерянности. Нанесла крем на влажную кожу, долго втирая его в ноги, в живот, в шею. Уход за собой — это не косметика. Это медитация. Или оружие. Смотря с какой стороны посмотреть.

Оделась просто: белые льняные шорты, чёрный топ с открытыми плечами, вьетнамки. Волосы собрала в низкий пучок. Минимум макияжа — тушь, бальзам для губ, капля хайлайтера на скулы, чтобы лицо не выглядело плоским.

Когда я спустилась, Лариса уже накрывала стол на террасе.

— Доброе утро, соня! — она чмокнула меня в щёку. — Как спалось?

— Спала без задних ног, — честно сказала я. — Море укачало.

— Ага. Море. — Лара хитро прищурилась. — А может, воздух?

— И воздух.

— Ну-ну.

Подруга поставила передо мной тарелку с йогуртом, мёдом и грецкими орехами. Рядом — чашку с кофе. Кофе в этом доме пили из маленьких чашек, чёрный, густой, с осадком на дне. Я люблю его именно таким. Без молока. Без сахара. Горьким.

— Яннис уехал в город за стройматериалами, — сказала Лара, садясь напротив. — Вернётся к вечеру. Платон ещё спит, наверное. Вчера долго не ложился.

Я не спросила «почему». Я вообще сделала вид, что меня это не касается.

— Куда пойдём сегодня? — спросила я вместо этого.

— А никуда, — Лара откинулась на спинку стула. — Первый день — акклиматизация. Пляж. Море. Мягкий лежак в тени. Ты слишком много работала, Марин. Я вижу эти круги под глазами, даже сквозь твою тоналку.

— Я не наносила тоналку.

— Тем более.

Мы спустились на пляж около одиннадцати. Лариса расстелила два больших полотенца, водрузила на них сумку с водой, фруктами и книгой, и с видом королевы устроилась в тени скалы.

Я не люблю просто лежать. Мой мозг не умеет выключаться по команде. Поэтому я зашла в воду — и поплыла. Туда, где волны уже не просто лижут ступни, а берут за талию, переворачивают, заставляют работать руками, ногами, каждым мускулом моего тела.

Вода была тёплой — градусов двадцать семь, наверное. Прозрачной, как слеза. Подо мной проплывали камни, поросшие водорослями, иногда мелькала серебристая рыбёшка. Я плавала минут двадцать, потом вышла, вытерлась и плюхнулась на полотенце рядом с подругой.

— Ты в отличной форме, — заметила Лара, не отрываясь от книги. — Ходишь в зал?

— Пилатес. И бег.

— Одна?

— Одна.

Она помолчала. Потом сказала:

— Знаешь, есть разница между «одна по собственному желанию» и «одна, потому что страшно снова вляпаться».

— Лар.

— Молчу, молчу. — Она подняла ладони. — Просто я тебя люблю. И не понимаю, почему ты хоронишь себя заживо.

— Я не хороню себя. Я просто живу.

— В Москве? С восьми до восьми? В квартире, где из живых существ только фикус?

Я засмеялась:

— Фикус умер, между прочим.

— Вот именно.

Я хотела ответить что-то колкое, но в этот момент из воды вышел Платон.

Я не слышала, как он заходил в море. Не видела, как плыл. Но когда он выходил — мимо нашего лежбища, в двух метрах — я увидела всё. Капли на лопатках. Воду, стекающую по позвоночнику в резинку плавок. Плавки были тёмно-синими, короткими, облегающими. Того кроя, который оставляет мало места для воображения.

Он шёл медленно. Не потому, что хромал или устал. А потому что знал — на него смотрят. И ему это нравилось.

Лариса, естественно, не заметила ничего, он её сын.

— Платон! Принеси нам воды из холодильника, пожалуйста!

Он кивнул, скользнул взглядом по мне — ровно на секунду дольше, чем нужно для приветствия — и пошёл к лестнице.

Я выдохнула. И поймала себя