Свобода без корсета - Людмила Вовченко

записал. Другой журналист наклонился к микрофону: — Но разве роскошь не требует жертвы? Маргарита посмотрела на него с мягким интересом. — Обычно эту фразу произносят люди, которые сами жертвовать не собираются. По залу прошёл довольный шум. — Красота может быть сложной, — продолжила она. — Может быть дорогой, редкой, капризной, требовательной. Но она не обязана причинять боль. Если женщина весь вечер думает о том, как бы скорее снять платье, значит, мы продали ей не мечту, а проблему в красивой упаковке. Журналисты оживились. Вот это они любили. Фразы, которые сами просились в заголовки. Маргарита знала, что делает. Она давно поняла: прессу нельзя умолять. Нельзя кормить скукой. Нельзя защищаться без необходимости. Прессе нужно дать блестящую игрушку, желательно с острым краем, чтобы все порезались и начали обсуждать. После конференции Николя догнал её в коридоре. — Ты опять сказала «одежда, которая ненавидит женщину». — Хорошая фраза. — Её растащат. — Для этого и сказала. — Тебя обвинят в феминизме. Маргарита остановилась. — О нет. Женщина хочет дышать. Срочно вызывайте инквизицию. Николя закатил глаза, но улыбнулся. — Ты ужасная. — Я эффективная. Ужасная — это когда платье за двенадцать тысяч евро колет подмышку. К трём часам она успела поссориться с флористами, помирить двух визажистов, запретить одному стилисту использовать перья «для драматизма», потому что драматизма и так было достаточно, утвердить расстановку гостей, выбить у поставщика скидку за заменённую ткань и подписать письмо, в котором юридический отдел вежливо угрожал подрядчику так, что тому оставалось только покаяться. В пять началась репетиция. Зал показа находился в старинном особняке с лепниной, высоким потолком и окнами почти до пола. Сквозь стекло лился вечерний свет, золотил паркет, ложился на спинки стульев, на белую дорожку, на лица моделей. За окнами Париж уже начинал менять дневную деловитость на вечернюю театральность: зажигались витрины, машины шуршали по мокрому асфальту, в кафе выставляли лампы на столики. Маргарита стояла у начала подиума с планшетом в руке. — Нет, Элиза, вы не идёте на казнь. Плечи ниже. Взгляд выше. Вы несёте платье, а не семейную ипотеку. Модель послушно выпрямилась. — Лучше. Луи, музыка на три секунды раньше. Нет, не на пять. На три. Мы же не запускаем ракету, хотя иногда мне кажется, что это было бы проще. У стены стояла Клэр Бержер, её лучшая подруга и единственный человек в Париже, который мог прийти в самый напряжённый день без приглашения, съесть чужое миндальное печенье и сказать Маргарите правду в лицо. Клэр была историком моды, куратором небольшой, но очень упрямой музейной коллекции, женщиной с копной рыжеватых волос, веснушками, вечной сумкой через плечо и глазами, в которых жила опасная смесь науки и хулиганства. Она могла двадцать минут восторженно рассказывать о крючках на корсаже, а потом назвать министра культуры «ходячей складкой бюджета». Сегодня на ней были широкие брюки, полосатая рубашка, красный шарф и выражение человека, который наслаждается чужим хаосом как спектаклем. — Ты пугаешь моделей, — сказала она, когда Маргарита подошла ближе. — Они молодые. Пусть привыкают. Мир хуже меня. — Не уверена. — Ты пришла поддержать или распространять ересь? Клэр протянула ей бумажный пакет. — Круассан. Миндальный. Ты сегодня ела? Маргарита посмотрела на пакет так, будто он предлагал ей слабость. — Кофе. — Кофе — не еда. — Смотря сколько в нём отчаяния. Клэр сунула пакет ей в руки. — Ешь. А то начнёшь кусать инвесторов. — Они сами виноваты, если подходят близко. Маргарита всё же отломила кусок. Круассан оказался тёплым, хрустящим, с густым миндальным кремом внутри. Масло, сахар, нежное тесто — Париж в самой бесстыдной форме. Она закрыла глаза на долю секунды. — Ладно. За это город пока прощён. Клэр улыбнулась. — Видишь? В тебе ещё жив человек. — Он на испытательном сроке. Репетиция закончилась к шести сорока. К семи начали приезжать клиенты, редакторы, байеры, несколько актрис, одна певица, два человека, которых все знали, но никто не мог объяснить, чем именно они знамениты, и один миллиардер с молодой спутницей, державшей сумочку так, будто внутри лежала её самооценка. Предпросмотр прошёл почти безупречно. Почти — потому что у выхода номер двенадцать сломалась застёжка за минуту до появления, Николя едва не потерял сознание, Аделин спасла ситуацию двумя булавками и молитвой, а Маргарита потом сказала: — Вот видите, иногда молитва полезна. Если её держит профессионал с булавкой. Белая капсула произвела именно тот эффект, на который она рассчитывала. Клиентки сначала насторожились. Потом начали наклоняться друг к другу. Потом рассматривать. Потом одна — самая смелая, седовласая, с изумрудами в ушах и лицом женщины, пережившей трёх мужей и двух плохих пластических хирургов, — сказала: — В этом можно сидеть? Маргарита, стоявшая рядом, ответила: — Даже ужинать. Женщина посмотрела на неё с недоверием. — И не расстёгивать тайно под столом? — Только если ужин скучный и вам нужен повод уйти. Седовласая дама рассмеялась. Через десять минут она заказала два платья. Это была победа. Не громкая, не с фанфарами, но настоящая. Та самая, которую Маргарита любила больше всего: когда идея переставала быть идеей и становилась желанием клиента. После показа особняк ещё долго гудел голосами. Шампанское, вспышки, поцелуи в воздух возле щёк, комплименты, осторожная зависть, фразы вроде «очень смело» и «совершенно новое прочтение женственности», которые в переводе означали: «Я пока не поняла, но все смотрят, значит, надо хвалить». Маргарита отвечала, улыбалась, направляла, подталкивала, договаривалась. Её усталость сидела где-то под рёбрами тяжёлым холодным камнем, но лицо оставалось спокойным. Она могла работать на чистой воле дольше, чем большинство людей на отпуске. Только ближе к десяти, когда последний важный гость наконец уехал, она позволила себе выдохнуть. Клэр нашла её у служебного выхода. Маргарита стояла на маленьком каменном крыльце, вдыхала ночной воздух и смотрела на переулок, где фонари отражались в лужах. — Ты выглядишь как женщина, которая победила, но забыла, где оставила тело, — сказала Клэр. — Где-то между бюджетом и выходом семнадцать. — Пойдём прогуляемся. — Я на каблуках. — Ты на каблуках родилась. — Неправда. Я родилась с недовольным лицом и списком претензий. Клэр взяла её под руку. — Тем более. Париж ждёт. Ночной город принял их мягким шумом. Они шли по влажным улицам, мимо закрывающихся бутиков, мимо ресторанов, откуда тянуло вином, чесноком, сливочным соусом и жареной рыбой, мимо витрин, где манекены стояли в идеальных позах, как люди, никогда не знавшие боли в