Энигма-вариации - Андре Асиман

— Ну да, он симпатяга. Только пьет много — видел бы ты его за ланчем!

Да, я видел его за ланчем!

Мод произносит слова вяло, отрешенно, у нее тот самый слегка утомленный вид, который она принимает, чтобы свернуть болезненный разговор. Утомленность -ее беспроигрышное прикрытие, как истерика у Тамары. Она уклоняется, чувствуя, что я ищу болевые точки.

Впрочем, Мод, обмякшая на сиденье, действительно выглядит усталой. Темная губная помада придает ей отчетливо опасный вид, но теперь он истаял с ее лица.

— Славные все-таки запонки, — говорит она и тянется к моей руке.

— Я их сегодня весь день носил.

— Я очень рада, что они тебе понравились. Не была уверена, что понравятся, купила так, по наитию, — добавляет она.

И тут мне приходит в голову: если и будет удобный момент, то вот он. Можно, конечно, притворяться, что ничего не было, но я все это время вел себя на диво хорошо, а теперь все-таки нужно спросить напрямую, даже если после этого прорвет плотину. Иначе не спать мне сегодня ночью. Я все смотрю на нее, и она так не похожа на ту женщину, которую я видел сегодня в ресторане. Тот ли передо мной человек, которым она всегда делается со мною наедине, — вялый и утомленный? Подхожу ли я ей? Хватает ли ей меня?

— Так он тебе нравится?

— Ну, ничего так.

Я воспринимаю ее слова, обдумываю, поначалу не говорю ничего.

— А мне даже показалось, что что-то там есть.

— В смысле — между нами?

— Ну, не знаю, может быть.

— Вот это было бы уже смешно. Мне такое даже в голову не приходило, да и ему, уверяю тебя, тоже.

— А почему смешно?

— Почему? Ну, могу привести хоть сто причин.

— Приведи одну.

— Ты хочешь сказать, что не заметил?

Я смотрю на нее. Она — на меня. В голове пусто, но тут вдруг становится очевидным то, что мгновение назад было лишь смутной догадкой, или, может, уже стало твердой догадкой, только я даже себе не хотел в этом признаваться. Похоже, какая-то часть моей души противится тому, чтобы развеять сомнения относительно них так вот разом, хотя есть и другая часть, которая не хочет показывать, как быстро я осознал смысл намеков Мод.

— А, ты об этом, — говорю я, смягчая ее слова деланно-равнодушным удивлением.

— «А, ты об этом!» — поддразнивает она. — Серьезно не заметил?

Молчание.

— Мне просто показалось, что вас тянет друг к другу.

— Да я тебя умоляю! Ты поэтому весь вечер сидел таким букой?

— А я сидел букой?

— Еще как.

Она изображает мою надутую физиономию. Мы оба смеемся.

— Ты думаешь, он почему спросил, любим ли мы друг друга? — интересуется Мод.

— Почему? Слишком много выпил? Имел на тебя виды?

— Нет, счастье мое. На тебя.

Я пытаюсь изобразить озадаченность. Вижу, что не смог ее провести.

— Да ладно тебе, — говорю я.

— Ну, может, и ладно.

И тут я вдруг понимаю, что говорю одну вещь — не про Габи, не про мужчин вообще, а про себя. Правда, говорю, глядя в окно, где дождь тихо и робко падает на дорогу, которая ведет к путепроводу, который ведет к мосту, который ведет бог знает куда — туда, куда мне с этим теперь идти, хотя я уже и так иду туда с этим. Вот наконец мост, изогнувшийся над гаванью, лежащей в тени причалов, добрый верный крепкий мост, готовый понять и простить, он всегда знал, как всегда знал и я, что этим вечером мне хочется быть не на одном берегу реки и не на другом, но в пространстве между ними — как в разговоре про белые ночи в России речь шла не о закате или рассвете, о которых запел Габи, а о том неуловимом часе между сумерками и восходом солнца, по которому мы все тосковали на балконе в этот зыбкий вечер, который не был ни зимой, ни летом, ни даже весной.

Скоро мы окажемся на шоссе Франклина Рузвельта. Свернем на Пятьдесят девятую улицу, потом — к западной части Центрального парка, проедем мимо того места, где продавец-грек ставит каждый день свой лоток, а потом — Лэнем, Кенилворт, Бересфорд, Боливар, а дальше -Сент-Урбан и Эльдорадо, а потом — начало Конной тропы, а дальше — теннисный корт, где сегодня днем рядом со мной стоял Манфред, восхищаясь моим пушечным ударом, а в мыслях у меня было одно: я хочу уехать с тобой на остров, где растут лимоны, и выжимать на тебя их сок, пока запах не окутает твое дыхание, твое тело, не проникнет под кожу.

— Что, сражен наповал? — спрашивает она. Я не хочу врать.

— Некоторым образом.

— Некоторым образом, — повторяет она, добавив в голос чуток иронии, как будто сообразив, что, при всей непринужденности, слова эти сказаны не между делом.

Я опять смотрю в окно.

— И давно это так?

Я сейчас думаю про Манфреда, не про Габи, но это не имеет значения.

— Довольно давно, — отвечаю я. — А ты давно знаешь?

— Довольно давно.

Я слышу по голосу, что она улыбается. Не спрашиваю, как, когда, — или почему за все эти месяцы мы ни разу об этом не поговорили. Но ощущение у меня такое, будто это она вошла сегодня в ресторан и своими глазами увидела то, о чем, возможно, уже давно проведала, но, как и британцы во время войны, предпочитала молчать в интересах дела.

— А я все это время думала на Клэр, — говорит она.

Я качаю головой, имея в виду, что тут она не права совершенно.

Нас разделяет молчание. Похоже, мы понимаем почему. В конце концов я выдавливаю неубедительное, но благодарное: «Спасибо». Поворачиваюсь к ней, а она просто отвечает: «Не за что».

Вряд ли нужно добавлять что-то еще, но я знаю, что прямо сейчас, в такси, из нас двоих именно я, а не она пересек мост и ушел на другую сторону.

— Я тебя потеряю? — спрашивает она и умолкает, будто не зная, слушаю я или нет. — Потому что я не хочу тебя терять.

Я ничего не говорю. И не знаю, будет ли то, что я собираюсь сказать, правдой.