Красота внутри - Мария Игоревна Власова

надеется, что стоит ее увидеть все встанет на свои места, а часть просто не желает о ней даже думать. Меня просто разрывает на куски изнутри. Единственное в чем я уверен, это то, что действительно ужасно хочу ее увидеть снова. Совершенно другой вопрос: зачем я хочу это сделать? Чтобы убить собственными руками или … А что это вообще за «или» и откуда оно взялось? Никаких «или» у меня с ней быть не может, достаточно того, что она сделала на балу. С раздражением понимаю: бесит не сам факт, что она почти меня убила, а то, что перед этим ещё и отшила.

– Не знаешь? – очень понятливо поинтересовалась Жизель, явно наслаждаясь своими догадками.

– Шла бы ты отсюда, пока в гробу не очутилась, – зло делаю пасс рукой, усиливая пламя в камине так, что оно сжигает камень и наполняет комнату едким дымом.

– Не умеешь ты слушать мальчик, – неодобрительно цокает языком, наконец-то отходя от меня.

– Вряд ли смогу услышать от тебя что-то новое для себя, – оборачиваюсь, презрительно улыбаясь, – разве что ты имеешь намеренье просветить меня касательно своей основной занятости?

Вот теперь я наконец-то сказал то, что надо, чтобы избавится от нее. Оскорбленная во всех чувствах бывшая знаменитая куртизанка гордо подняла подбородок и направилась к двери, но не ушла.

– А ты не думал, что все дело не в ней?

– Как уже говорил, ничего нового…

– Она ведь была влюблена в тебя, это даже слепому видно, – Жизель снисходительно улыбается, пока я молчу. – Ты ведь это тоже заметил, потому и был уверен в своем успехе, но…

– Жизель! – резко поднимаюсь и даже делаю шаг к ней, пока глаза застилает зеленая пелена.

– Но она тебя отвергла, – наслаждается местью падшая женщина, а затем делает удивленное лицо. – Почему?

Несколько раз моргаю, словно этот глупый вопрос ввел меня в ступор.

– Потому что ее глупая подруга и Вальтер…

– Это случилось позже, – нагло перебивает меня куртизанка.

Сжимаю челюсть, борясь с раздражением.

– Откуда мне знать, что там в ее больной голове творится?! – отворачиваюсь, нервно моргая.

– Не ври, ты знаешь, – она мотает головой, сложив руки на груди. – Мужчина всегда знает, как разрушить отношения.

У меня вырывается смешок, а пересохшие губы и трясущееся руки говорят, что надо снова выпить.

– Она хотела того, что я не могу ей дать, – говорю ровным и спокойным голосом.

В груди все дрожит, точно клетка под напором рвущегося из нее зверя.

– Не можешь? – Жизель недоверчиво подняла бровь. – Или не хочешь?

Нервно вдыхаю воздух носом. Зверь рвется наружу, раздирая изнутри то, что осталось от моей жалкой душонки.

– Не знаешь? – продолжает злорадствовать. – Даже если бы мог дать ей то, что она хотела, захотел бы ты сам этого?

Не отвечаю, смотря на огонь в камине и ожидая, когда она все-таки уйдет.

– Это нормально хотеть семьи и детей, – говорит она, приоткрыв дверь, – для девочки из детдома.

– Уйди, пока я не сжег тебя заживо, – предупреждаю в последний раз, только слегка повернув голову.

– Дело ведь не в ней, все дело в тебе, – бросает она, закрывая за собой дверь тогда, как я запускаю туда огненным шаром.

Я не попал в цель, а она попала.

Зелье вспыхнуло в камине, пока я ставлю перед ним кресло и готовлюсь морально к разговору. От слов Жизель появились неприятные мысли в голове, отогнать их сразу не так уж и просто. Огонь в камине палит каменную кладку какое-то время, а затем стихает, рисуя в камине изображение женщины, сотканное из огня. Она сурово прищурилась, одним взглядом заставляя вздрогнуть.

– Здравствуй сын, – поздоровалась мама так, что я разу почувствовал, что мне сейчас влетит по полной программе.

Состроил на лице подобие послушания и даже силой выдавил из себя улыбку.

– Здравствуй мама, – поздоровался с ней с той же интонацией.

– И это все что ты мне скажешь после стольких лет? – с такой забытой для меня требовательной манере произносит она риторический по своей сути вопрос.

– А что я должен сказать? – немного приподнимаю бровь, с комфортом устраиваясь в кресле.

– Ты никогда не страдал привязанностью к людям, удивительно как тебя ещё на костре не сожгли, – разозлилась мать, внешне оставаясь холодной и надменной.

– Отсутствие привязанностей - не признак некроманта, мама, – отвечаю с улыбкой, мысленно мечтая, чтобы этот разговор побыстрее закончился.

– Зато признак отвратительного поведения! – она немного повысила голос, не скрывая своей неприязни.

– Скорее уж отвратительного воспитания, – улыбаюсь с иронией, воспитывала-то меня она.

Взгляд матери мрачнеет, я вижу в нем голод, от которого чешется затылок, и желание скорее закончить этот разговор становится непреодолимым. Терпеть не могу, когда она на меня так смотрит! Ох, уж эти матери…

– Что нового, матушка? – иронично ухмыляюсь, сложив руки на коленях.

Мама прекращает показывать, как сильно хочет сожрать меня с потрохами. Светские вопросы всегда вводили ее в ступор, так что даже о погоде могу спросить, только чтобы отвлечь ее.

– Да так, – она презрительно цокает языком, – помнишь дедушку Бенефиция?

Несколько удивляюсь этому вопросу, потому просто киваю.

– Его погребальную урну осквернили, – мрачно сообщает она. – Такую дрянь не отодрать, разве что выкинуть.

– Осквернили? – немного удивленно переспрашиваю. – Кто? Чем?

– Помнишь ту ужасную икебану с засохшими эдельвейсами, что подарил твой отец? – в голосе матери появились раздражительные нотки, как бывало каждый раз, когда разговор заходил о моем так сказать предполагаемом отце. – Я, наконец, избавилась от нее, жаль вазу тоже придётся сжечь.

– А что с ней? – слегка прищуриваюсь от того, что она не отвечает на мои вопросы.

– Ее тоже осквернили, – мрачно вещает мать, с таким видом будто вспоминает что-то очень отвратительное.

– И что, этот ужасный осквернитель остался жив? – не скрываю иронии и про себя отмечаю, что она явно что-то недоговаривает.

– Пришлось ее оставить в живых, ее и так природа покарала за меня, – снисходительно смотрит куда-то в сторону мать, поднося чай к губам.

– Ее? – наконец услышал то, что хотел, потому цепляюсь за ее слова. – Она появилась и ещё у тебя?

– Они появились