Отдана горгулье - Эми Райт

Роза с любым другим названием пахнет так же сладко,

Но шлюха пахнет шлюхой, как бы ты ее ни наряжал.

Я выбрасываю записку в мусорное ведро и, пошатываясь, выхожу из гримерки с ледяными пальцами и бурлящим желудком. Холодный ветер с восточной башни обжигает разгоряченные щеки, как только я выхожу за дверь.

Уильям сидит на своем насесте и смотрит вниз, на центральную сцену. Возможно, это мое воображение, но сегодня вечером его плечи выглядят сгорбленными, а черты лица странно задумчивыми, чего обычно нет, когда я вижу его при дневном свете.

Интересно, видит ли он сны, пока спит, или под проклятием все по-другому. Подойдя ближе, я вытягиваюсь и провожу рукой по его нахмуренному лбу. Конечно, это никак не сглаживает линии беспокойства, выгравированные на камне. Я даже не могу по-настоящему обнять его. Из-за его размера и обхвата крыльев я не могу обнять его как следует.

Я опускаюсь на землю и плотнее закутываюсь в куртку, прижимаясь к его когтистым лапам. Мрамор под моими бедрами прохладный, холод просачивается сквозь мой пот и, чем дольше я сижу, тем мне холоднее. Однако я не двигаюсь. Я не готова уйти.

Я также не открываю рта, чтобы рассказать ему о предложении Сетоса или о цветах и открытке в моей гримерке. Если я скажу ему сейчас, он может запомнить, и это знание только встревожит его. Скорее всего, ничего страшного. Просто какой-то жуткий чудак, который отстанет через неделю или две. Конечно, я не могу быть настолько привлекательной для кого-либо, чтобы он не смог найти новую навязчивую идею, на которой можно было бы зациклиться, как только уляжется возбуждение от премьеры.

Я говорю себе это, когда солнце переваливает за полдень и постепенно опускается к горизонту. Через несколько часов я неохотно потягиваюсь и встряхиваю затекшими, замерзшими ногами. Я, наконец, уступаю своему урчащему животу и спускаюсь с башни, чтобы найти что-нибудь поесть. Затем начинаются напряженные репетиции и приготовления перед вечерним представлением, и мне больше не нужно концентрироваться на том, чтобы забыть обо всем этом. Меня захватывает вихрь возбуждения, и я наконец могу отключиться на несколько блаженных часов. Когда шоу закончится, Уильям проснется, чтобы защитить меня.

Итак, я чувствую себя абсолютно прекрасно, когда захожу в гримерную и закрываю за собой дверь, чтобы начать переодеваться в костюм.



23

Уильям

Что-то сегодня не так.

Выступление Джесси идеально. Дело не в этом. Второй вечер подряд зрители встают и аплодируют ей, когда заканчивается ее соло. Второй вечер подряд я с благоговением смотрю сквозь стеклянный купол на то, как она грациозно принимает похвалы, затем возвращает их внимание к представлению и плавно возвращается за сцену.

Она была рождена для этого — привлекать внимание и преданность. Неудивительно, что она буквально пробудила меня из камня.

Я вижу, как ее глаза поднимаются к потолку, не раз ища меня во время шоу. Когда позже я тихонько стучу в дверь ее гримерки и вхожу, она в странном настроении.

— Вот ты где! — она откладывает маленькое полотенце, которым смывает макияж, и бросается прямо в мои объятия. Сначала я ничего не думаю об этом. Она всегда откровенно нежна, полна жизни и смеха. Джесси тянется за поцелуем, который в одно мгновение становится голодным. Ее язык касается моих губ и переплетается с моим. Тихие стоны удовольствия ускоряют мой пульс, и через мгновение она обхватывает ногами мои бедра, прижимаясь взбирается на меня.

Не могу сказать, что жалуюсь. После прошлой ночи мои яйца жаждут кончить. Ее хриплые крики и солоновато-сладкие соки все еще свежи в моей памяти. Довольно скоро мой член становится твердым и напрягается между нами, и я сбрасываю вещи с туалетного столика на пол, чтобы опустить ее и притянуть ее бедра к себе, чтобы потереться о ее влажный жар.

Боже, на ней только трусики под тонким шелковым платьем, что уже наполовину расстегнуто. Барьер из черной ткани влажный и благоухает ее возбуждением.

Ваза с цветами качается на краю столика, и я хватаю ее, прежде чем она успевает разбиться об пол. Джесси оглядывается, и что-то появляется в ее глазах, как будто опускают штору. Она хмурится и отворачивает лицо от моего следующего поцелуя.

— Пойдем домой.

— Ммм, — бормочу я ей в шею, не желая отрывать рот от ее плоти даже на мгновение. — Позже.

Она напрягается.

— Сейчас. Пожалуйста. Пойдем домой.

Отстраняясь, я обхватываю руками ее лицо и изучаю ее выражение.

— В чем дело, принцесса?

Ее руки накрывают мои, но она не смотрит мне в глаза.

— Ни в чем.

Очевидно, что это не пустяк, но если ее что-то напугало, возможно, быть дома — это именно то, что ей нужно. Со вздохом и последним поцелуем я отрываюсь от колыбели ее бедер и провожу ладонью по пульсирующей эрекции. Это может подождать. Я могу подождать, пока она не будет полностью в моем распоряжении, расслабленная, счастливая и насытившаяся. Тогда и только тогда я позволю себе погрузиться в ее сладостный канал и взять то, в чем я так отчаянно нуждаюсь.

Мы собираем ее вещи. Джесси натягивает джинсы и свитер, поверх всего остального натягивает теплую куртку и шарф. Затем мы поворачиваемся, чтобы уйти.

— Хочешь забрать свои цветы, ангел?

Она качает головой.

— Нет.

Она ничего больше не объясняет, и я не давлю на нее. Я провожаю ее до дверей театра и заключаю в объятия, как только мы оказываемся на улице.

Я не монстр — ну, я им являюсь, но я действительно намерен не торопиться и поговорить с ней о том, что ее беспокоит, как только мы вернемся в ее квартиру. Но не успеваю я нагнуться, чтобы нырнуть в дверь, как Джесси выскальзывает из моих рук и падает на колени на ковер.

— Джесси…

— Тссс. Морис работает сегодня вечером, и ты позволил мне уснуть прошлой ночью, не позволив помочь тебе кончить.

— Ты не обязана… — я прерываюсь сдавленным стоном, когда она стягивает с меня набедренную повязку и берет мой член в свою маленькую ручку. Господи! Он уже пульсирует и течет от одного вида ее там, внизу. Она одаривает меня коварной усмешкой, затем проводит плоским языком прямо по основанию члена.

Блядь! Это все, что нужно.

Моя рука скользит к ее длинным волосам, и она стонет, когда я запускаю когти в шелковистые пряди. Ее язык продолжает мучение, облизывая мою плоть долгими медленными движениями, от которых у