Обычная история - Юлия Резник

надеялась после всего, что случилось. Я же попрощалась. Но не переболела, не отпустила. Все надеясь на что-то. Может, действительно, на то, что смогу вернуться в прошлое и все изменить, потому как для нас с Реутовым не существует других вариантов. Я ни за что не прощу предательство, даже если он раскается и приползет ко мне на коленях. Не прощу.

Толкаю дверь. Подхожу к раковине. Набираю полные пригоршни воды, вскидываю взгляд к зеркалу и только в этот момент замечаю странные прыщи на коже. С удивлением касаюсь пальцами уродских волдырей. Почему-то сразу становится понятно, что это. Достаю телефон. И впервые с того дня, как заезжала к ней в гости, набираю номер матери. Плевать, если у нее лекции.

— Да?

— Я болела ветрянкой в детстве?

— Нет.

— Ясно. Спасибо.

Игнорируя тот факт, что мать о чем-то меня спрашивает, бесцеремонно обрываю звонок. Судорожно вспоминаю, были ли в банке дети. В кабинке, где мы оформляли документы, отгороженной оргстеклом от остального зала, определённо нет. А по залу я не бродила. Отходила только к окошку кассы. Впрочем, детям ветрянка и не страшна. Даже если заразятся от меня — ничего страшного. Накануне я вдоль и поперек изучила этот вопрос, опасаясь за Сашку. У взрослых же и вовсе к ветрянке иммунитет, а значит, и таксисту ничего не грозит. Можно смело ехать домой, пока мне не стало хуже. А что становится — понимаю уже в машине. Знобит. Голова раскалывается, тело ломит.

Визит в новую-старую квартиру приходится отложить. Но так даже лучше. Эмоций и так слишком много, мне бы с теми, что есть, как-то справиться. Остальное — потом.

Что было по возвращении домой, помню смутно. Кажется, когда стало совсем хреново, я дернула Таира. Потом слышала громкие голоса за стенкой. Как будто кто-то ругался, и как хлопнула дверь. А может, мне это просто снилось. Или было бредом больного, воспаленного горячкой воображения.

А еще руки… Ласковые, но сильные руки, намазывающие зудящие ранки какой-то белой фигней. И осторожно ворочающие мое ни на что не годное тело. Таскающие меня в туалет, открывающие нараспашку балкон, чтобы проветрить, кормящие меня с ложечки.

Когда я более-менее пришла в себя, была ночь. Моргнула, потянулась, ощущая дикую слабость во всем теле. Подождала, когда темнота перед глазами перестанет раскачиваться. Села. Задрала руку и повела носом у подмышки. Пипец… Почему-то расплакалась. Соль попала в ранки на лице. Захотелось потереть, но я отдернула руки, понимая, что могу содрать корочку, и тогда на коже останется некрасивая рытвина. Заревела еще сильнее. Собственная слабость бесила и пугала. Рождала внутри первобытный страх, что я теперь всегда буду такой жалкой и ни на что не годной. Что никак нельзя допустить. Назло врагам нельзя. Реутову. И его сучке… Работникам зоны, которые смотрели на меня с неприкрытым злорадством и отвешивали шуточки вроде: «Че, Реутова, как тебе наш курорт?!». Назло тем, кто давил на нас всех, назло тем, кто ломал, не гнушаясь методами. Спекулируя на материнских чувствах, святых, казалось бы, и неприкосновенных. На женских страхах, на наших болях. Назло всем этим тварям, да.

Встаю на подкашивающихся ногах. Достаю чистый комплект постельного. Не без труда перестилаю, заталкиваю грязное белье в барабан стиралки. И уже совсем без сил ползу в душ. Пусть нельзя, да. Я осторожно, аккуратненько. Чтобы просто почувствовать себя человеком.

Мою голову. Уже откровенно ведет. Я смываю пену и намыливаю волосы еще раз. Мысли настойчиво утягивает в негатив. Усилием воли возвращаюсь в реальность. Заставляю себя обратить внимание на маленькие радости. Горячая вода, которой я могу воспользоваться, когда моей душеньке будет угодно, а не два раза в неделю. Ароматы дорогой косметики. То, что мне никуда не надо идти, и некуда спешить. По сравнению с тем, что я имела еще месяц назад, не так уж и мало.

Хотя месяц назад… у меня был он. У меня был, да, а не у этой суки. Которая теперь с ним, под ним, на нем. Обнимает, целует, готовит завтрак… А-а-а-а! От боли скручивает так, что я пополам сгибаюсь, не замечая, как за спиной хлопает дверь. А только невольно ежусь от сквозняка.

— Твою мать! Ты ничего лучше не придумала?! Сумасшедшая баба! — рычит Таир, вытаскивая меня из кабины.

Стряхиваю струящуюся по лицу воду. Ошалело моргаю.

— Услышал, что в трубах вода шумит — не поверил своим ушам! Думаю, ну не могла же она… Не додумалась бы!

Боже, я совсем жалкая. Вернуть бы себе хоть толику присущих мне дерзости и нахальства, я бы точно нашла что ему ответить. А так…

— Очень помыться хотела, — шмыгаю носом.

— Да понял я!

Таир снимает полотенце с держателя. Принимается осторожно обсушивать мою кожу, опасаясь содрать с ранок размягчившиеся от воды корочки.

— Пороть тебя некому! — резюмирует он, накидывая на меня висящий на крючке халатик.

— Хотите? — вскидываю глаза. Валеев моргает.

— Что?

— Хотите меня выпороть?

Бля-я-я… Что я несу?! Что со мной вообще, твою мать, происходит?! И этот шторм на дне его спокойных, как море в штиль, глаз, наверняка мне просто чудится? И вот-вот сменится… нет, не презрением даже, его бы мне было легче принять. А сожалением и разочарованием.

— Кать, иди в кровать. Ты же все смыла. Придется нанести эмульсию заново.

Киваю, глядя в пол. Шаркая ногами, плетусь в спальню. Шатаясь из стороны в сторону, напяливаю бесшовные трусы. Подумав, футболку не надеваю, но кладу рядом с собой, чтобы надеть после процедур. В чем есть падаю на постель, зарываясь носом в пахнущую чайной розой подушку. Устала так, что вырубаюсь еще до того, как Валеев приступает к обработке ранок. Последней сонной мыслью становится, что он мог бы и не утруждаться, поручив это дело медикам. Но почему-то он не стал этого делать…

В следующий раз просыпаюсь под вечер. Мне гораздо лучше, хотя слабость такая, что кружится голова. Очень хочется в туалет. Иду. А чтобы не бегать по два раза, отдавая последние силы, становлюсь еще и под душ. Вдруг он опять услышит, как течет вода в трубах, и придет?

Я дура? Я дура, да. Но с ним так спокойно… И тихо. Находясь рядом, Таир занимает своей масштабной фигурой столько места в моей голове, что без труда вытесняет все другие мысли и чувства. Даже обиду и страх. Вкусом пепла на языке остается разве что ревность. Ее пламя не погасить. Оно выжигает меня изнутри до черных обугленных краев.

Не приходит.

Выкарабкавшись из душевой, кое-как сама обрабатываю ранки. Впервые