Вспомни лето - Элизабет Лоуэлл

– Папа? – спросила Рейн, недоверчиво глядя на Корда. – Он мне звонит?

– Он ждет на проводе.

Она смотрела на него во все глаза. Отец не звонил ей с незапамятных времен.

Почуяв, что внимание наездника отвлеклось. Дев пошел боком, потом запрыгал как козел. Кляня себя на чем свет стоит, Рейн обуздала Дева.

– Он не в духе, – сказал Корд, с восхищением наблюдая за непокорным жеребцом. – Не нравится выездка, мой мальчик? – Голос Корда стал волнующим и бархатным. – Я не виню тебя ни капельки. Дрессура – это для людей, которые любят заборы и правила.

Рейн удерживала Дева на расстоянии десяти футов от забора. Он сопротивлялся, желая подобраться поближе к чарующему голосу. Осторожно, но настойчиво она вела его к выходу.

Корд шел вдоль забора с другой стороны, разговаривая с жеребцом на ходу. Дев прядал ушами.

– Держу пари, ты настоящий черт, когда доходит до дела, – бормотал Корд. – Проходишь дистанцию без всякого хныканья. Твоя хозяйка когда-нибудь разрешит тебе завести жеребят или она собирается держать тебя в узде всю жизнь?

Как только Дев прошел в ворота. Корд схватил его под уздцы. Неподвижно застыв, жеребец уставился на него влажными карими глазами.

– Попроси оператора номер одиннадцать, – пробормотал Корд. – А я позабочусь о Князе Тьмы.

Если бы на его месте был кто-то другой, Рейн отказалась бы. Да и Дев не стоял бы так смущенно и не рассматривал красивое лицо.

– Ты такой же дурной, как я, – пробормотала она Деву. – Идиот.

– Что? – спросил Корд.

– Ничего.

Она соскользнула с огромной лошади и приземлилась возле Корда.

– Если Дев окажется тебе не по зубам, – раздраженно сказала она, – пеняй на себя.

Пропустив ее слова мимо ушей, он повел Дева к конюшне, нашептывая успокаивающие слова.

Несколько секунд Рейн смотрела на своего жеребца.

Потом выбросила все из головы и побежала к телефону, теряясь в догадках, что случилось в ее семействе. Она схватила трубку и попросила оператора номер одиннадцать.

Пока ее соединяли с отцом, она мысленно перебрала все .возможные несчастья.

– Папа, – торопливо сказала она, услышав его голос, – что стряслось?

– Ничего. Я только хотел сообщить тебе,! что мы с матерью и твоими родными приедем на Игры.

– Ты попытаешься приехать? – с сомнением спросила Рейн.

– Я приеду. Малышка Рейн.

Она печально засмеялась и покачала головой.

– Я уже не малышка.

– Ты никогда и не была ею, – обронил он с сожалением. – Ты хотела быть такой же взрослой, как братья и сестры.

– Кстати, у братьев все в порядке?

– Конечно. Мы приедем все вшестером.

– Вряд ли, – сухо сказала она. – Вы никогда не были вшестером с тех пор, как Уильям состарился и больше не мог водить машину.

– Просто у нас появился повод собраться всем вместе. Я не собираюсь пропустить твое участие в Олимпиаде, Рейн.

Она тяжело вздохнула. До сих пор отец всегда подстраховывал свои обещания фразой; если смогу.

– Ты не должен, – спокойно сказала она. – Еще представится случай посмотреть на меня.

– Да нет, малышка. Если я не увижу тебя на всемирных соревнованиях на этот раз, другого шанса не будет.

Слушая отца, Рейн открывала нечто новое в самой себе. Она устала от кочевой жизни, от бесконечных тренировок, от соревнований, от волнений…

Конечно, она все еще ожидала Олимпийских игр, все еще ужасно хотела соревноваться и победить. Но отец прав. Она жаждет всемирных соревнований в последний раз.

– Откуда ты знаешь? – прошептала она. – Я только сейчас об этом подумала.

– Мы с тобой очень похожи. Только ты гораздо красивее. Как жаль, что я так поздно прозрел. Но больше я не повторю свою ошибку. Увидимся, Малышка Рейн. Я люблю тебя.

От потрясения она не могла вымолвить ни слова. А когда наконец прошептала: «Я тебя тоже люблю», – отец уже повесил трубку.

Она стояла, слепо глядя во двор.