Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Минут через сорок художник говорит:

— У вас глаза цвета остывшего чая.

Я поворачиваю голову. Художник по-прежнему не смотрит на меня. Смотрит на холст, делает тонкую линию у края воды.

— Но такие теплые, — добавляет художник.

Я не знаю, что делать. Это не комплимент в обычном смысле. Не «красивая», не «хорошо выглядишь», не «интересная энергия». Он не оценивает. Не делает вывод. Не предлагает сделку. Просто произносит наблюдение, как будто цвет моих глаз — часть пейзажа, которую он заметил.

«Остывший чай» и «теплые» — никто никогда не говорил мне такого. Полезная — говорили. Надежная. Умная. Ответственная. Незаменимая. «Без тебя никак». «Ты нас выручаешь». «Молодец». Теплая — нет. Я сижу и чувствую, как внутри что-то маленькое поднимает голову.

— Спасибо, — говорю наконец.

Художник кивает. Не мне даже — скорее мысли, которая завершилась и продолжает писать.

Я могла бы остаться. Спросить, что он пишет, как его зовут, почему в такую погоду, часто ли он здесь… Но я не умею оставаться, когда ничего не требуется. Там, где нет функции, я быстро теряюсь. Сижу еще минуту. Потом встаю. Художник не оборачиваетс, не окликает и не пытается продолжить разговор. Просто остается у парапета, с кистью, закатом и холодным термосом и почему-то именно это действует сильнее, чем если бы он попросил номер.

Дома я долго не могу уснуть. Лежу в темноте, смотрю на потолок, где трещина у левого угла похожа на тонкую ветку. Фраза повторяется тихо, как музыка за стеной: «Глаза цвета остывшего чая. Но такие теплые».

Встаю. Иду в ванную. Включаю свет. Смотрю в зеркало.

Обычные глаза. Карие. Немного золотистые, если свет падает сбоку. Морщины в уголках — кажется, они были всегда, просто раньше я их не учитывала. Взгляд усталый, но уже не мертвый.

Цвет остывшего чая. Да, наверное. Но теплые? Я наклоняюсь ближе.

В зеркале женщина, которой тридцать три года, и она впервые пытается рассмотреть в себе не дефект, а оттенок. Никто раньше не говорил, что во мне есть тепло. Может, потому что я сама не подпускала никого достаточно близко к чайнику.

Выключаю свет, но засыпаю только под первые лучи солнца.

* * *

Через два дня в приложении приходит уведомление. Новый мэтч. Сообщение сразу бросается в глаза: «Кажется, это судьба нас сводит. Хотите взглянуть, как вы выглядите на холсте?». Фотография профиля: мужчина в зеленой куртке, набережная за спиной, в руке кисть. Роман Лисицын, 34 года.

Я смотрю на экран и чувствую странное тепло в груди — не сильное, не опасное, просто узнавание.

Пишу: «Мы уже встречались. Набережная. Три дня назад».

Ответ: «Я знаю. Поэтому и написал».

Пауза.

«Я нарисовал вас. Хотите посмотреть?»

Я держу телефон. Внутренний голос сразу предлагает осторожность: «Не надо. Художники — странные. Вдруг это способ затащить в постель. Вдруг он такой же как Владлен, только с кистями».

Другой голос, тот, что стоял ночью у зеркала и рассматривал глаза, кричит: «Хочу!».

Я пишу: «Хочу:)».

Галерея называется «Шестой этаж», хотя находится на втором. Это смешит меня заранее и почему-то располагает. Здание бывшего заводского корпуса, переделанное под творческое пространство: кирпичные стены, большие окна, облупленные лестничные пролеты, запах краски, старого дерева, кофе из соседней мастерской и пыли, которую не смогла победить новая жизнь. В зале немного людей. Кто-то стоит у картины долго, кто-то ходит быстро, будто боится задержаться и что-то почувствовать. На стенах пейзажи: реки, поля, городские улицы в странном свете. Свет у Романа вообще отдельный персонаж — он лежит на крышах, дрожит в воде, цепляется за провода.

Роман встречает меня у входа. Он стоит, прислонившись плечом к кирпичной стене, и вживую выглядит точно так же, как на набережной и на фотографиях. В наше время это огромная редкость: обычно люди в приложениях выглядят многообещающе, но при встрече оказывается, что это всего лишь многообещающий анонс. Роман ничего не обещает. Он просто есть. Рубашка с закатанными до локтей рукавами, на предплечье отчетливо видна вена, под ногтем большого пальца въелась темная краска. Через плечо перекинута потертая холщовая сумка. Рыжеватые волосы слегка растрепаны — так бывает, когда человек пятерней зачесывает их назад, забывая посмотреться в зеркало.

Я подхожу ближе, он отрывает взгляд от пола и смотрит на меня. Внимательно, сверху вниз, задерживаясь на распущенных волосах и новой блузке.

— Пришли, — говорит Роман, улыбаясь краешком губ.

В его голосе нет удивления. Скорее, тихое, глубокое удовлетворение, как будто одна важная линия на холсте наконец совпала с другой.

— Пришла, — отзываюсь я. И вдруг, повинуясь какому-то новому, незнакомому порыву, склоняю голову набок и добавляю: — Надеюсь, я не отвлекаю вас от чего-то эпохального?

Рома не протягивает руку и не пытается нарушить дистанцию дежурным поцелуем в щеку. Просто мягко кивает в сторону освещенного зала.

— Эпохальное подождет. Пойдемте.

Мы идем вдоль стен. Наши плечи иногда оказываются совсем близко друг к другу, и я улавливаю едва заметный запах льняного масла и мужского парфюма с нотами кедра. Роман не работает экскурсоводом, он не принимает позу творца и не вещает с придыханием: «А здесь я хотел передать экзистенциальную тоску…» — просто идет рядом. Если я останавливаюсь, останавливается и он. Лишь изредка Роман вставляет короткие живые ремарки: «Это писал утром, ужасно замерз», «Тут ветер с реки сбил мольберт, краска легла комками».

Я замираю перед одной из картин. Поле и небо. Вроде бы ничего особенного: просто линия горизонта, ковыль и тяжелые сизые облака. Но воздуха там столько, что мне рефлекторно хочется вдохнуть поглубже.

— Как вы это делаете? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от холста.

— Что именно?

— Воздух. Как можно нарисовать то, чего не видно?

Роман подходит чуть ближе. Я чувствую тепло, исходящее от его рукава. Он смотрит на картину, слегка прищурившись.

— Не знаю. Наверное, просто оставляю место. Не закрашиваю все подряд.

Оставляю место. Я мысленно пробую эту фразу на вкус. В бухгалтерии пустое место — это ошибка. А здесь — это воздух.

Мы идем дальше. Я заворачиваю за колонну, останавливаюсь у небольшого рисунка в строгой раме и не сразу понимаю, почему у меня перехватывает дыхание. Формат примерно тридцать на сорок. Карандаш, пара штрихов пастелью. Женщина в профиль сидит на скамейке у парапета. За ней — река, колотый лед, размытый закат. Лицо не детализировано: лишь уверенный росчерк скулы, тень от челки, напряженная линия шеи, поворот головы. Но что-то в этом есть. Даже не портретное сходство. Присутствие. Человек, который сидит, смотрит