Рабыня Вавилона - Джулия Стоун

Он думал о Ламасеатум, как о случившемся событии, части самого себя. Когда он ехал ко дворцу, ему казалось, что, стоит только захотеть, и она появится перед ним. Но этого не произошло, и он на миг остановился в нерешительности, удивляясь себе самому, своей неосторожности. Как он мог! Обнажить свое сердце, все уязвимые места.

«Но где же искать ее? О, боги! Как это произошло? Как, не любя прежде, я смог понять, что это — любовь? Значит, для меня она — такая?» Адапа шел, а широкий двор никак не кончался, ограниченный с двух сторон высокими стенами. Впереди монументальные ворота кололи зубцами небо, где не было ни птиц, ни теней, а яркость и контраст все возрастали, так, что резало глаза. И она с хрупким запястьем над приподнятым рукавом, узкой полоской кожи в теневой окантовке, была больше неба, больше его сердца, готового плакать, умирать от любви.

Одновременно случилось три вещи: кто-то закричал над самым его ухом, призывая кого-то в черной завитой бороде; стража внутренних ворот преградила ему дорогу; и из темного проема раскрытой двери вышла Ламасеатум. Он сказал стражнику… Что он сказал?.. Тень ворот отобразилась на песке. Стражник его пропустил. Она уже быстро шла навстречу. Адапа оцепенел и безмолвно смотрел, как она ставит ноги в собственную тень, как в пропасть.

— Я не могла прийти, прости, — сказала она вместо приветствия, и он сразу простил все муки последних дней.

— Я. так и думал, — поспешно отозвался он. — А хотела?

Она на секунду отвела глаза. Кивнула.

— Хотела. Но мне нельзя было покидать дворец. Ты приехал к учителю?

— Нет.

— Нет?

Он покачал головой, сцепил в замок нервные пальцы.

— Нет. Учитель занимал очень важное место в моей жизни. До определенного момента.

Он сделал паузу, взял ее за плечи. Ламассатум вспыхнула.

— Нежная душа, — прошептал он. — Хочешь, я буду ждать тебя сегодня? Там же. Хочешь? Я пришел сюда, чтобы увидеть тебя. Только за этим, — шептал он, склонившись, и ее жесткие черные завитки щекотали его подбородок. Она зажмурилась. Его шепот обжигал ее розовое ухо.

— Адапа, ты не представляешь, как я…

Она закрыла рот ладонями, наложив одну на другую, как печать. Солнце барахталось в смеженных ресницах. Он выжидающе смотрел.

— Сегодня в городе творится нечто невообразимое. «Все гуляют. Пойдем туда прямо сейчас, там музыка, толпы, мы будем вместе.

— Не могу.

Ее правая бровь изогнулась. Девушка испуганно отстранилась.

— Я не могу никуда идти.

— Почему? — Адапа улыбался. — Мы только повеселимся и все. У меня есть деньги. Сегодня же праздник, Ламассатум!

Она покачала головой.

— Ну, тогда встретимся вечером?

— Хорошо, — сказала она и оглянулась. — Как стемнеет, я приду на Пятачок Ювелиров.

В распахнутом проходе канцелярии показалась мужская фигура со сложенными на груди руками. Взгляд Ламассатум метнулся в сторону.

— Мне пора, — сказала она быстро.

— До вечера! — воскликнул окрыленный ее обещанием прийти Адапа.

— Да, да, до вечера, — отозвалась она уже из другой плоскости бытия, уже уходя, уходя вновь.

Адапа был как весенний ветер. Разноцветный мир мерцал, смотрел на Адапу сотнями глаз, кричал сотнями голосов. Адапа бежал к повозке, за ним по плитам прыгала тень, легкий плащ, скрепленный у плеча драгоценной брошью, наполнялся воздухом.

Лошади трусили к кварталу Рука небес, выбивая из дороги пыль, домой, где по комнате ходил раздраженный Набу-лишир, отдавая слугам распоряжения, где на циновке, — скрестив ноги, сидел писец, и внезапно запахло миртовым маслом оттого, что его покойная жена прошла мимо.

— Моисей, — Адапа похлопал возницу по спине. — Давай, заедем на пристань. Хочу посмотреть, как грузят изваяния.

— Хорошо, господин, — отозвался иудей, и повозка сделала плавный полукруг.

Гигантская толпа собралась на пристани. Сиял Евфрат, над подвижными головами трепетали зеленые пальмовые ветви. Подъехать ближе было невозможно, и Адапа поднялся во весь рост в повозке, пытаясь разглядеть происходящее.

Большой корабль с нарисованными драконами на бортах, с поднятыми веслами и спущенными сходнями стоял у пристани. Процессия жрецов, несущих Мардука и всю его свиту, уже миновала рыночную площадь и голое, знойное пространство пристани, теперь переполненное народом. Толпа восторженно заревела, и Адапа рассмотрел, как под сиреневым парусом отходит священный корабль процессий. Он отправился вверх по Евфрату, к украшенному полотнищами Дому новогоднего праздника, где свершались важные церемонии.

Корабль величественно развернулся, весла погрузились в прозрачные волны, судно пошло против течения, и драконы на бортах подставили головы теплому влажному ветру. Шумная танцующая толпа потекла по берегу следом.

— Поехали домой, Моисей, — произнес Адапа, со счастливой улыбкой глядя вслед кораблю. — Самое главное произойдет сегодня вечером. Я в этом уверен.